«Теперешняя великая война не есть только
война государства с государством..., но и война
народа с народом. Решается вопрос, кому
предстоит будущее: русским или германцам...»{1}

  Патриотические манифестации по поводу объявления войны Германии всколыхнули всю Россию, не обойдя стороной и Поволжье{2}. Что касается, например, Саратовской губернии, то массовые демонстрации населения в поддержку правительства состоялись здесь в июле 1914 г., наиболее активно прокатившись по таким городам, как Саратов, Царицын, Камышин и Кузнецк{3}. В Саратове, толпа горожан даже попыталась разгромить здание германского консульства и только подоспевшая вовремя полиция помешала данной акции{4}. Не были обойдены патриотическим порывом и немецкие поселенцы. С началом войны во всех лютеранских и католических церквях городов и немецких колоний Поволжья прошли молебны о дарованнии победы русской армии{5}. А в конце июля 1914 г., депутация немецких поселенцев во главе с пастором Ланкау посетила Саратовского губернатора, попросив его «засвидетельствовать перед государем верноподданические чувства всех немцев-колонистов губернии»{6}. При этом, было также заявлено, что поволжские немцы положат все свои силы на защиту своей родины – России от ее врага{7}.
  Необходимо учитывать, что с началом войны все политические силы Самарского и Саратовского регионов составили так называемый «патриотический» блок, пытаясь искоренить все, что напоминало о немецком влиянии в регионе. Так, например, по ходатайству членов Городской думы г. Царицына, даже местный брандмейстер был переименован в начальника пожарной команды{8}. Дважды (в 1914 и 1915 гг.) часть домовладельцев и гласных Саратовской городской Думы во главе с Н.Н. Петровым и при содействии губернатора поднимали вопрос о переименовании знаменитой Немецкой улицы{9}. Опираясь на поддержку центральной власти, вели активную агитацию среди городских масс окраин и представители националистических кругов г. Саратова. Нередко, организованные ими столовые и чайные выполняли роль черносотенных политклубов, где активно проводилась
[176]
антинемецкая пропаганда и звучали заявления о том, что немцы «через своих шпионов, жидов и революционеров хотят посеять в государстве смуту, рассорить царя с народом...»{10}. Причем, подобная агитация, особенно в регионах компактного проживания немецкого и русского населения (Самарская и Саратовская губернии) находила немало своих сторонников, попытавшихся все сложившиеся экономические проблемы в Поволжском регионе объяснить завуалированной деятельностью «внутренних» врагов. Довольно редким, но все-таки имевшем место явился бойкот русских торговцев в отношении обслуживания «нелояльных» немецких поселенцев. Так, например, один из владельцев бакалейной лавки из села Аркадак (Балашовский уезд) наотрез отказался продать пачку соды немецкому поселянину из Екатеринославской губернии, приобретшему землю в данном селении. Несмотря на обращение последнего в полицию, допрошен был не русский торговец, а сам пострадавший, заподозренный в незаконной покупке земельного участка на «германские» деньги{11}.
  Экономическая и социальная напряженность в деревне с первых дней войны породила волнение и беспокойство у многих сельских жителей. В ряде сел, война положила конец потоку прошений о выходе из общин, что фактически повлекло ее возрождение. В момент призыва мужского населения на фронт, резко обострилось сопротивление части населения проведению землеустроительных работ. Конфликты с выделенцами и до войны отличались особым ожесточением, но именно объявление мобилизации инициировало волну новых выступлений{12}. В ряде российских регионов, вынужденное мирное сожительство членов общины с выделенцами было фактически разрушено в дни массовой мобилизации. Часть из призываемых в армию общинников попытались приостановить ненавистные им процессы земельной реформы – затормозить процесс землеустройства, разорить отруба выделенцев, т.е. окончательно разрешить скрытую вражду перед уходом на фронт. На примере Саратовской губернии можно отметить, что такой стереотип разрешения земельного вопроса открыто проявился лишь в нескольких местах, причем, далеко не везде вызвал поголовное разбирательство с «отрубщиками»{13}.
  Несмотря на это, даже после года войны (июль 1915 г.) Саратовский губернатор Ширинский-Шихматов доносил в Центральный Департамент полиции о том, что ситуация в сельских регионах губернии оставляет желать лучшего. «В деревне..., – замечал губернатор, – месяцами продолжается упорное противодействие крестьян, преимущественно солдаток, землеустроительным работам путем выступлений против чинов землеустройства и выделенцев»{14}. Однако как и до войны, среди зафиксированных полицией случаев явного насилия над частными собственниками земли – выделенцами, немецкие поселяне участия не принимали.
  Наряду с этим, имеются сведения о попытках силового разрешения вопроса землеустройства в колониях, с лицами, руководившими процессом размежевания земель. Так, например, в период мобилизационной кампании (июль 1914 г.) группа солдат запаса из немцев-поселян, в количестве 14 человек, разгромила в селе Лесной Карамыш (Камышинский уезд) чертежное помещение землемера. При этом они вначале потребовали у землемера выдать им все чертежи предстоящего разверстания на отруба, чтобы их уничтожить и предотвратить дальнейший раздел
[177]
земли в селении. После его отказа, они ворвались в контору, где ликвидиро- вали всю документацию, пригрозив вскоре разделаться и с самим землемером{15}.
  Наблюдались и другие, не менее «альтернативные» способы оказания влияния некоторых членов общин на политику землеустройства в немецких колониях. По сообщению помощника начальника Саратовского жандармского управления, в августе 1914 г. на сельском сходе в селении Линево-Озеро (Камышинский уезд), поселянин Андрей Миллер призывал своих односельчан к полному прекращению землеустроительных работ и возвращению общине отрубных участков. В противном случае, он предлагал немецким поселенцам уклоняться от мобилизации в российскую армию. По показаниям многочисленных свидетелей, Миллер на сходе открыто заявил, что «если землю не отберут у покупщиков (поселян, вышедших на отруба – V.D.) обратно в общество, тогда не надо давать и ратников»{16}. Однако, подобные акции неповиновения со стороны немецкоговорящего населения в дни мобилизационной кампании были достаточно редкими, особенно на фоне повышенной активности их русскоязычных соседей.
  Заслуживающими особого внимания являются свидетельства полицейских властей Саратовской губернии об отношении населения к военным действиям России и Германии. Например, обобщенные жандармские сводки в октябре 1915 г., то есть к моменту завершения грандиозного отступления русских войск, по «русским» уездам (Вольский, Кузнецкий, Хвалынский) выглядят следующим образом: «Хотя заключения мира желают все, но большинство населения говорит, что нужно заключить прочный мир – разбивши и совершенно обессилевши немцев»{17}.
Только меньшая часть крестьян, прежде всего те семьи, где мужчины призывались в действующую армию, выступали за мир при любых условиях.
  Точку зрения заключения мира, но только при условии полной победы, поддерживали жители Балашовского, Камышинского и Аткарского уездов{18}. Несмотря на всеобщую волну массового патриотизма и распространенный лозунг «Война до победного конца!», в низах общества пробивались и единичные ростки антивоенных настроений. Так, исходя из донесения исправника Балашовского уезда, один из крестьян села Мещеряковка, еще в самом начале войны (июль 1914 г.) прямо советовал своим односельчанам: «Из-за чего идти на войну, земли у нас нет, а потому лучше сдаться в плен неприятельскому государю, а наше правительство повешать»{19}. В определенной степени данное явление проявилось и в момент призыва населения в армию, когда часть российских граждан (независимо от национальности) изыскивала различные ухищрения, чтобы остаться в тылу{20}.
  Весьма многозначительно выглядят и отмеченные после двух лет ведения военных действий (декабрь 1916 г.) распространяемые в Камышинском уезде слухи что, «если Германия победит Россию, то в России начнутся беспорядки. Население имеет большую надежду на побеждение неприятеля»{21}.
  Своеобразным отражением настроя русскоязычных жителей послужила и резкая перемена в настроениях подданных «вражеских» держав, находившихся в Саратовской губернии. Так, по полицейским сообщениям, уже к концу 1915 г., «заносчивость и непоколебимая уверенность» германских подданных в победе Германии над Россией, сменяется «сомнением» и «безразличием» к ходу ведения боевых действий{22}.
  В 1916 г. усилились выступления крестьян против дороговизны. Если за весь 1915 г. в Саратовской губернии произошло 36 крестьянских выступлений, то за
[178]
1916 г. – уже 6223. Постепенно, настроение земледельческой части населения фокусировалось в антивоенном и, как следствие этого, антиправительственном направлении. Массовый характер принял отказ от уплаты государственных налогов. Имели место и единичные факты агитации колонистов против уплаты местных налогов и в немецких поселениях. Так, в апреле 1916 г. был арестован за «подстрекательство и внушение поселянам селения Карамышовка, Усть-Залихинской волости... не платить податных окладных сборов» пятидесятилетний поселянин Валентин Шмидт{24}. Причем, по словам деревенского начальства: «Агитация и подстрекательство названного Шмидта, в конце [концов] повлияло на население и многие из поселян селения Карамышовка от требуемой уплаты податей категорически отказались...»{25}.
  Начиная с сентября 1915 г. разгорелась длительная забастовочная борьба рабочих лесопильных предприятий, большинство из которых находилось в районе Царицына. Как правило, все эти стачки носили не политический, а экономический характер, обусловленные постоянным ростом цен. Если заработная плата у рабочих Поволжья возросла в среднем на 50-150% (к уровню 1913 г.), то цены на продукты питания поднялись к концу войны уже на 300-500%{26}. Принимали участие в забастовочной борьбе и представители немецкого меньшинства. Так, были зафиксированы факты прекращения работы в январе и феврале месяце 1916 г. на лесопильном заводе «Торгового дома братьев Бауер» в селе Сарепта. Причем, организаторами забастовок за повышение «поденной платы» явились не заезжие «варяги», а молодые поселенцы из села Сарепта Вильгельм Пурат и Йохан Штокман, подвергнутые за антиправительственные действия краткосрочному аресту{27}.


  Руководствуясь сводками уездных исправников Саратовской губернии, обстановка во время войны в местах смешанного проживания русских и немцев была в целом спокойной. Население волновали только две важнейшие проблемы – события на фронте и рост цен в тылу. Политической агитации, как таковой, в ряде уездов совершенно не велось{28}. В конце февраля 1915 г. Саратовский губернатор разослал всем земским начальникам совершенно секретный циркуляр, в котором требовал проявления самого повышенного внимания по отношению к немецким сельским обществам и волостям, а именно – «к внутренней жизни этих обособленных союзов, населенных лицами немецкого происхождения»{29}. Причем, во время посещений немецких волостей, земские начальники должны были не только подробно знакомиться с отдельными сторонами общественной деятельности колонистов, состоянием внутренней и хозяйственной жизни, но и общим настроением немецкоговорящего населения в целом. При этом губернатор обращал внимание и на более строгий подбор руководящих кадров, планируемых для работы во главе общественных управлений немцев-колонистов. Особо тщательно должны были подбираться персоны при утверждении их на должности волостных старшин и судей, образ мысли и поведение которых, должны были во всем соответствовать интересам российской государственности. «В случае учинения отдельными должностными лицами таких действий, – отмечал Саратовский губернатор Ширинский-Шихматов, – которые своей подкладкой имели бы недоброжелательное отношение к русским интересам – принимать немедленно самые решительные меры к удалению таких лиц от должности, а в случае надобности и преданию суду...»{30}. Данного указания было достаточно для начала целой кампании по обвинению конкретных лиц, либо должностных – в покровительстве немцам-колонистам, либо самих немцев – в нелояльном поведении. Совершенно очевидно, что корреспондентами большинства доносов, рассылаемых в различные
[179]
органы власти, двигало не чувство патриотизма, а стремление свести свои личные счеты: шли в ход и слухи, и своя собственная фантазия{31}.
  Нередко, обыватель запуганный страшными историями о вражеском «засилье», начинал искать шпионов и предателей вокруг себя и, конечно, вскоре их находил, если не в лице своего собственного соседа, то в начальнике или подчиненном{32}. Так, например, был обвинен в покровительстве и поддержке «влиятельных немцев» даже сам Правитель канцелярии Саратовского губернатора Н.А. Шульц, заподозренный в выдвижении немцев-колонистов на руководящие посты{33}. Несомненно по этой причине сразу после начала военных действий с Германией, все земские начальники немецкого происхождения, несмотря на их многолетнюю службу, были удалены со своих постов Саратовским губернатором Ширинским-Шихматовым{34}.
  Анализируя взаимоотношения русских и немцев в органах земского управления, исправник Аткарского уезда, выделяя одного из ее активных членов – поселянина Йохана Штрасгейм, глубокомысленно заметил: «Был бы весьма полезен для уезда, как дельный работник, если бы менее уделял внимания немцам-колонистам»{35}. Причем, по его данным, эта помощь далеко перерастала бытовые рамки. Исправник обвинил Штрасгейма в оказании содействия в уклонении от призыва немецких поселенцев в армию, выдаче им отсрочек и пристраивании некоторых из них в тыловые части{36}.
  Кроме представительства в уездном земстве, двое немецких поселенцев (Баум и Эдгард) были избраны представителями от всего населения Аткарского уезда и в уездное по воинской повинности Присутствие, что подчеркивало определенное влияние немецкого меньшинства и в военное время{37}. Что касается взаимоотношений дворян немецкого происхождения и крестьян, то они также не выходили за рамки их социально-имущественного характера. Так, характеризуя одного из немецких помещиков – Сергея фон Гардер, Аткарский уездный исправник заявил буквально следующее: «Отношения... обостренные. Та и другая сторона [помещик и крестьяне] продолжают строго следить друг за другом, загоняя один у другого скот, как только он переходит [разделяющую] их заветную межу. Загнанному скоту обеими сторонами ведется особый учет и производится обмен»{38}. Причем, исходя из его доверительной информации, особого рвения проявить патриотизм и стать добровольцами русской армии не проявляли ни русские, ни «немецкие» дворяне{39}. Особенно заметно на данном фоне проявилась фигура бывшего земского начальника Аткарского уезда дворянина В.К. Амелунга, неоднократно менявшего вероисповедание и «убеждения в целях упрочения служебной карьеры»{40}. Так, в момент бракосочетания (1911) он под влиянием родственников перешел в лютеранство, а в конце 1914 г. попытался вновь перейти в лоно православной церкви. Несмотря на то, что его местный священник отказал ему в православном крещении, В.К. Амелунг все-таки сумел в январе 1915 г. снова принять
[180]
православие, что, однако, не прибавило ему особой популярности среди русских крестьян{41}.
  В то же время, характеризуя общее состояние дел в немецких поселениях Аткарского уезда, исправник заметил следующее: «Колонисты открытой вражды к русскому населению не проявляют. В отношении же правительственных властей, должностных и административных лиц, – колонисты проявляют и стремятся подчеркнуть, полную лояльность и предупредительность»{42}.
  Наряду с этим, в начале войны имели место отдельные драки между немцами-поселенцами и русскими крестьянами Аткарского уезда, возникавшими в результате совместного «обсуждения» ими военных действий. Причем, после объезда исправником колоний и предупреждения «о недопущения» любых разговоров с крестьянами о войне, «отношения между обеими сторонами улучшились»{43}. Изредка проявлялись и единичные факты недоброжелательного отношения детей и немцев-подростков к русскоязычному населению{44}.
  Важнейшим компонентом политического сознания крестьянства, особенно в такие критические периоды истории, как война, явилось отношение к центральной власти и непосредственно к ее носителю – царю-самодержцу. Причем, представления об императорской семье и взаимоотношениях в ней среди поволжских крестьян, как и в целом по России, были весьма искаженными. Например, в начале августа 1914 г. в селении Лысые Горы (Саратовская губерния) один из пастухов, рассуждая о войне, убеждал собеседников в том, что это императрица решила объявить войну императору, так как он не хочет отдавать крестьянам землю{45}.
  Наряду с всеобщим подъемом верноподданнических чувств к Николаю II, наиболее ярко проявившихся в начале войны, имели место и случаи выражения недовольства его персоной. Факты критики действий российского императора были зафиксированы во время всеобщей мобилизации в Сердобском, Вольском и Хвалынском уездах{46}. Полицейские власти Аткарского и Саратовского уездов, наряду с общей критикой правительственных органов отмечали и ходившие среди крестьян слухи, что в отступлении российских войск были виноваты именно лица немецкого происхождения, стоящие во главе государственного управления и назначенные самим царем{47}. Несомненно, что наибольшие подозрения со стороны властей к проблеме выражения лояльности России и непосредственно Николаю II выпадали на долю немецкого населения, чему в подтверждение достаточно много примеров.
  Так, по сообщению одного из крестьян села Нижняя Добринка, двое неизвестных ему немецких поселенцев (из Линево-Озеро), заметив, что он не понимает по-немецки, заявили ему на русском языке: «Подожди вот наш Царь придет сюда и заставит всех вас учиться по-немецки...»{48}. При этом, публично оскорбив царственную персону Николая II неприличным жестом.
В не почитании Николая II был обвинен и поселянин колонии Сарепта (Царицынский уезд) Эмиль Нидерер, в беседе с русскими крестьянами заметивший: «Дурак наш Царь, зачем пошел за цыган-сербов!»{49}. В оскорблении «Его Царского Величества» был замечен и поселянин Яков Миллер, который в разговоре с одним из русских солдат отметил: «Ваш русский Царь не может управлять армией; наш Вильгельм богатый и если бы завладел Россией, тогда бы не было нищеты и русские жили бы хорошо...»{50}. Был подвергнут аресту и девятнадцатилетний германский подданный Отто Лейбушер, выселенный в период военных действий из Саратова в Хвалынск. Вина последнего заключалась в том, что он поменял висевшую
[181]
над его кроватью вырезку из журнала «Государь Император с семейством» – на портрет писателя Льва Толстого. Несмотря на оправдание Лейбушера, что картинка была старая и он случайно повредил ее во время сна, было произведено настоящее расследование, с привлечением целого ряда свидетелей. После того, как в результате допросов выяснилось, что Отто Лейбушера нередко посещали знакомые – германские и австрийские подданные, «дело» тут же приняло характер «организованной акции» по уничтожению портрета царственной особы – Николая II{51}.
  Нередко к аналогичным расследованиям приводили и сведения личных счетов между русскими и немцами, где первые любыми способами доказывали «нелояльность» последних. Например, из доноса в полицию крестьянки Киселевой следовало, что мещанка Коптелова (урожденная Гергерт) в ее присутствии оскорбила Царя, заявив буквально следующее: «...Ваш русский Царь – дурак, он только заботился о казенных винных лавках и винокуренных заводах..., а германский царь умный, всегда заботился о народе, орудиях, снарядах... и заготовил на 5 лет хлеба»{52}. В результате проведенного – «негласного» расследования все же выяснилось, что отношения между Киселевой и Коптеловой и ранее не отличались особой теплотой, а военные действия с Германией только открыли благоприятную возможность для русской Киселевой свести старые счеты с немкой Коптеловой.
  В целом, наряду с такими единичными фактами «непочитания» царской особы отдельными немецкими поселенцами, основанными, как правило, на свидетельствах русскоязычных соседей или знакомых, основная масса немецкоговорящих жителей Поволжья была более, чем лояльна. Иногда, такая чрезмерная лояльность приводила даже к юмористическим казусам. Так, например, в мае 1915 г. в Камышинском уезде появилась некая персона, выдававшая себя за Великую княжну Ольгу Николаевну, дочь Николая II. Причем, в немецком селении Голый Карамыш (Сосновская волость) ей не только поверили, но и оказали царственный прием с пышным обедом, встретив «Великую княжну» под звон колоколов и отдав ей почетный рапорт. Только приезд в селение уездного исправника помешал благоприятному окончанию Голо-Карамышевского торжества. После проведенного исправником «обследования» царственной персоны, «княжна Ольга Николаевна» оказалась простой симбирской крестьянкой, не раз судимой за воровство{53}.
  Война породила и ранее немыслимый сюжет – взаимоотношения сельских жителей с военнопленными и беженцами{54}. Необходимо учитывать, что в годы войны в Саратовскую и Самарскую губернии регулярно прибывали и немцы-колонисты, депортированные из районов боевых действий, преимущественно из Варшавской, Ломжинской, Люблинской и Плоцкой губерний. С сентября 1915 г. в Поволжье стали прибывать и волынские немцы, в основном из немецких колоний Новоградволынского и Житомирского уездов{55}. К середине 1916 г., их численность только в Саратовской губернии составляла уже около 6,7 тыс. человек. В целом, общее число всех немцев из западных регионов, размещенных в Саратовской губернии (середина 1916 г.) достигало около 20 тыс. человек. Причем основная их часть была поселена именно в немецких селениях, как в частных домовладениях, так и в общественных зданиях{56}.
  Наряду с беженцами прибывали в Поволжье германские и австрийские подданные, выселенные из крупных российских городов. В общей сложности, только в 1915 г. в Саратовскую губернию прибыло более 1,5 тыс. германских и австрийских
[182]
подданных{57}. Что касается военнопленных, то большая часть из них была славянского происхождения. Возможно поэтому, основная масса русскоязычных крестьян относилась к ним не только с доброжелательностью, но и даже с сочувствием – как к пострадавшим от войны{58}. Отношения были настолько тесными, что исправник Петровского уезда (Саратовская губерния), в одном из своих рапортов, был вынужден признаться, что «уже есть и потомство от присутствия военнопленных на местах»{59}. Интерес к военнопленным проявляли и немецкие поселенцы, что не раз вызывало подозрительность полицейских властей, рассматривавших подобные контакты, как способы обмена запрещенной информацией. Так, на три недели ареста за попытку контакта с германскими военнопленными были подвергнуты поселенцы колонии Нижняя Добринка (Камышинский уезд), семейная чета – Яков и Анна Вебер, а также кондитер селения Дубовка (Царицынский уезд) Владимир Бауер{60}. Несмотря на объяснение последних, что они просто хотели рассмотреть германских военнопленных поближе и послушать их песни, этого оказалось вполне достаточным для обвинения их в нарушении закона. Причем, продажа хлебных изделий германским военнопленным из кондитерской Бауера была расценена ни много ни мало, как попытка обмена с «вражеским» солдатами секретной информацией. Обвинение подкреплялось «неопровержимыми» аргументами о тайных симпатиях семьи Бауер к Германии, т.к. выпеченные ими булочки продавались для германских солдат несколько дешевле, чем для русскоязычного населения...{61}. Расследование подобных «дел» в отношении немецев-поселенцев, ставших обычными заложниками политической ситуации, не прекращались на всем протяжении Первой мировой войны.
  Именно наличие или отсутствие информации формировало определенный общественный настрой у населения, определяя ожидания и действия обывателей. Не стал исключением и Поволжский регион. Как и по всей России, одним из важнейших каналов распространения новостей здесь являлись газеты, которым, по словам местных деревенских наблюдателей, жители «верили свято»{62}. Особое значение придавалось письмам земляков, находящихся на фронте, суждения которых являлись особо авторитетными. Все остальные способы получения информации извне были достаточно традиционными – сообщения односельчан, побывавших в городе, рассказы фронтовиков-инвалидов, солдат-отпускников и раненных. Принимая во внимание, что газеты были доступны только достаточно образованным и грамотным крестьянам, основная часть поступаемой в деревню информации имела неофициальный, субъективный и часто непроверяемый характер{63}. Так, благодаря в первую очередь письмам фронтовиков, в октябре 1915 г. по всей Саратовской губернии расползлись слухи и о том, что крестьяне (в первую очередь отличившиеся или пострадавшие на войне) будут вскоре обеспечены землей, причем не только за счет казенных и удельных земель, но главным образом в связи с конфискацией земельных владений их соседей – немецких поселян{64}.
  Идея наделения русскоязычных крестьян землей за счет немцев Поволжья была не нова, появившись практически с момента начала военных действий России против Германии. Уже во время всеобщей мобилизации 1914 г. подобные слухи имели широкое хождение в различных местах Саратовской губернии. Однако вплоть до Февральской революции, несмотря на сообщения местных властей о «недоверчивом», «сдержанном, но недоброжелательном» отношении русскоязычных крестьян к поволжским немцам, никаких массовых выступлений или агитации
[183]
против изъятия земельных владений у немецких поселян-собственников, зафиксировано не было{65}. Причем, даже горячие дебаты депутатов Государственной Думы по вопросу ликвидации немецкой земельной собственности не вызывали особой активности среди русскоязычных крестьян Поволжья, по всей видимости, все же из-за скудности получаемой информации. В тех селениях, где крестьяне были достаточно осведомлены о предполагаемых мерах центра в отношении немецкоязычного меньшинства, все они выступали только – «за»{66}.
  Вместе с тем, несмотря на постоянно формирующийся различными средствами печати и массовой пропаганды образ врага, важнейшей из составляющих которого выступали и «внутренние» немцы-колонисты, поволжские крестьяне не проявляли никаких самостоятельных шагов для разрешения своих насущных проблем малоземелья за счет неславянских соседей, а ожидали решения сверху, со стороны центральной власти. В любом случае, вплоть до середины 1916 г., в Поволжье не наблюдалось каких-либо серьезных экономических стеснений немецкого населения в области землепользования и землевладения{67}. Более того, вплоть до середины 1916 г., в Самарской и Саратовской губерниях не только продолжалось действие аренды оформленной колонистами в довоенный период, но и заключались новые договора{68}. Так, к примеру, оценивая реакцию немецких поселян на Закон от 2.02.1915 г. («Liquidationsgesetze»){69}, исправник Аткарского уезда отметил лишь то, что, несмотря на все распространяемые слухи о возможной конфискации земель в пользу Георгиевских кавалеров, они «хотя и волнуют колонистов, но существенного вреда не приносят..., посевная площадь земли колонистами не уменьшается»{70}.
  Шестого февраля 1917 г. Совет Министров официально утвердил дополнительное узаконение о ликвидации немецкого землевладения в 28 губерниях Российской империи, включая Саратовскую и Самарскую{71}. Причем, губернским властям вменялось в обязанность, уже в течении двух месяцев подготовить все списки выселяемых немцев-поселян, а с февраля 1918 г. провести массовую продажу Крестьянскому земельному банку всех ликвидируемых немецких земель для последующего использования их русскими поселенцами{72}. Именно с этого времени полицией стали фиксироваться случаи массового недовольства и даже враждебного отношения поволжских немцев к органам центральной власти{73}. «Поло- жение о ликвидации немецкого землевладения и засилья, – сообщал, к примеру, в феврале 1917 г. главноначальствующему Саратовской губернии исправник Аткарского уезда, – не только произвело на немцев-колонистов удручающее впечатление,
[184]
но и заметное озлобление против Правительства, которое имеет хотя, пока, скрытый характер, но несомненно носит в себе признаки противногосударственной вражды»{74}. По его данным, колонисты планировали сорвать посевную кампанию, засеяв «самую ничтожную площадь земли, чтобы собранного с нее зерна хватило лишь только для своего домашнего обихода»{75}. Наряду с этим, они приняли решение всеми силами уклоняться от «добровольной» ликвидации своего землевладения и «сидеть в колониях, до момента удаления военной силой»{76}.
  Сложно предположить себе дальнейший ход событий в Поволжском регионе, если бы не подоспевшая вовремя Февральская революция, отменившая все национальные ограничения и привилегии, и с большим одобрением встреченная поволжскими немцами{77}.

  С началом Первой мировой войны, крестьянские массы Поволжья захлестнула не только волна неудержимого патриотизма, но и проблемы всеобщей мобилизации мужского населения. Регулярные призывы в армию резко усложнили весь процесс ведения крестьянского хозяйства, ухудшив экономическое положение большинства крестьянских семей. Путем различных воздействий государственной власти на экономику и финансы были ограничены и довоенные рыночные отношения. Эти новые факторы не могли не повлиять на обострение взаимоотношений сельского населения (как русских, так и немцев) с государством, внося в его среду все более значительный элемент недовольства и раздраженности (отказ от уплаты сельхозналогов, борьба с выделенцами, забастовки и т.д.).
  Многочисленные колонии компактно и обособленно живущих немцев-поселян, наличие заметного числа средних и крупных землевладельцев – лиц не только немецкого происхождения, но и нередко германских подданных, особая роль немецких предпринимателей в экономической жизни региона, придавали вопросу взаимоотношения русскоязычных крестьян с их немецкими соседями свою особую специфику. Образ врага, формировавшийся с началом войны в населенной немцами Саратовской и Самарской губерниях оказался более зримым, чем в центральных – «чисто русских» регионах. При этом, у части населения сформировался определенный взгляд на решение насущных проблем за счет сведения счетов непосредственно с немецкими соседями, обвинив их в нелояльности и саботаже российскому правительству.
  Данный фактор усиливался традиционной ментальностью русского населения объяснять неудачи и затруднения происками «внутреннего» врага. Не случайно, во время войны проявился всплеск анонимок и доносов о политической «неблагонадежности» целого ряда лиц немецкой национальности и граждан, имевших немецкую фамилию. Благодаря широко развернутой борьбе с «внутренним врагом» на государственном уровне, фабриковалось множество дел, основанных, как правило, лишь на мести доносителей к оговариваемым ими лицам и использовавших военное время для сведения личных счетов. Достаточно быстро масса анонимных сообщений и доносов русских «патриотов», касающихся политической нелояльности лиц немецкой национальности и зачастую базирующихся на выдуманных фактах заполонили и жандармские управления Поволжских губерний.
[185]
  Отвлечение внимания русскоязычного населения антинемецкой агитацией и поиском «внутреннего врага», позволило властям в какой-то мере сплотить разнородное в социальном плане население поволжских губерний, придать «патриотическую» направленность движению протеста, дать выход накопившейся негативной энергии низов, обезопасив (на время) антинемецкой риторикой саму власть.
  Вместе с тем, вплоть до Февральской революции, никаких массовых выступлений русскоязычного населения в отношении немцев-поселенцев (в отличие, к примеру, от Москвы{78}) в Поволжье зафиксировано не было.
[186]

{1} Из доклада члена «Общества 1914 г.» И.И. Сергеева, см.: Сергеев И.И. Мирное завоевание России немцами. Доклад, прочитанный в чрезвычайном общем собрании гг. членов «Общества 1914 г.» 13 марта 1915 г. Пг., 1915. С.5.
{2} См.: Лейберов И.П. Патриотические настроения, их проявления и угасание в годы Первой мировой войны 1914–1918 гг. // Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX-XX века. СПб., 1999. С.497.
{3} См.: Очерки истории Саратовского Поволжья (1894–1917). Под редакцией И.В. Пороха. Саратов, 1999. Т.2. Ч.2. С.284-285. Сравни также: Поршнева O.С. Российский крестьянин в Первой мировой войне (1914-февраль 1917) // Человек и война. (Война как явление культуры): Сб. статей / Под ред. И.В. Нарского, O.Ю. Никоновой. M., 2001. С.192; Романов О.А. Первая мировая война, психология масс и ее роль в войне // Первая мировая война: история и психология: Сб. статей / Под ред. В.И. Старцева. СПб., 1999. С.49.
{4} См.: История Саратовского края: с древнейших времен до 1917 г. / Под ред. В.П. Тотфалушина. Саратов, 2000. С.321–322.
{5} См.: Тотфалушин В. П. Русские немцы и немецкий вопрос в годы Первой мировой войны (на материалах Саратовской и Самарской губерний) // Краеведческие чтения: Доклады и сообщения IV–VI чтений. Саратов, 1994. С.181; Schippan M., Striegnitz S. Wolgadeutsche. Geschichte und Gegenwart. Berlin, 1992. S.143.
{6} Цит. по: Семьянинов В.П. Саратовская губерния в годы Первой мировой войны // Социально-экономическое развитие Поволжья в XIX – начале XX века: Сб. статей. Куйбышев, 1986. С.135-136. Сравни также: Вашкау Н. Школа в немецких колониях Поволжья. Волгоград, 1998. С.126.
{7} См.: Герман А.А., Шульга И.И. Воинская повинность // Немцы России: Энциклопедия. T.1. M., 1999. С.391.
{8} См.: Государственный архив Саратовской области (далее ГА СО). Ф.25. Оп.1. Д.4053. Л.1–1 об.
{9} В качестве нового названия «Немецкой улицы» предлагались различные варианты: Славянская, Скобелевская, Петра I, Петровский проспект. Однако оба раза предложения о переименовании Немецкой улицы были депутатами отклонены (См.: История Саратовского края... С.337.).
{10} Цит. по: Очерки истории Саратовского Поволжья (1894–1917). Т. 2. Ч. 2. С. 287. Сравни также: Коцюбинский Д.А. Отношение русских националистов к российским немцам и его эволюция в годы Первой мировой войны // Первая мировая война: история и психология. С. 52–57; Юстус К.Ф. Приволжские колонисты (по поводу Закона 2 февраля 1915 г.). Саратов, 1917. С.25-26.
{11} См.: ГА СО. Ф.1. Оп.1. Д.9866. Л.2об.-3. Имела место и обратная реакция, когда немецкие лавочники находили предлог отказать в обслуживании русскоязычных граждан (См.: Российский государственный исторический архив (далее РГИА). Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.11.
{12} См.: Бокарев Ю. П. «Умом Россию не понять» (поведение крестьян в революционную эпоху) // Революция и человек: Социально-психологический аспект / Под ред. П.В. Волобуева. M., 1996. С.88-91; Санборн Дж. Беспорядки среди призывников в 1914 г. и вопрос о русской нации: новый взгляд на проблему // Россия и Первая мировая война / Под ред. Н.Н. Смирнова. СПб., 1999. С.207-210; Поршнева O.С. Указ. соч. С.204.
{13} См.: Посадский А. В. Социально-политические интересы крестьянства и их проявления в 1914-1921 гг. (на материалах Саратовского Поволжья): Дис. ... канд. ист. наук. Саратов, 1997. С.43. См. также: Очерки истории Саратовского Поволжья (1894–1917). Т.2. Ч.2. С.98.
{14} Цит. по: Очерки истории Саратовского Поволжья (1894–1917). Т.2. Ч.2. С.306. См. также: ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.4–5; Попов Ф.Г. Летопись революционных событий в Самарской губернии 1902-1917. Куйбышев, 1969. С.411.
{15} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.41; Очерки истории Саратовского Поволжья (1894-1917). Т.2. Ч.2. С.306.
{16} ГА СО. Ф.53. Оп.1. Д.62. Л.360-361об.
{17} Посадский А.В. Указ.соч. С.50. Сравни также: Лейберов И.П. Указ.соч. С.498.
{18} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.50-51. Общие потери русской армии в 1915 г. (убитыми, ранеными, попавшими в плен) превысили 2,5 млн. человек. Россия утратила Польшу, Литву и Курляндию.
{19} Очерки истории Саратовского Поволжья (1894-1917). Т.2. Ч.2. С.285. См. также: Поршнева O.С. Указ.соч. С.197.
{20}См.: Benecke Werner. Militäer und Gesellschaft im Russischen Reich. Die Geschichte der Allgemei- nen Wehrpflicht 1874–1914. (Manuskript). Göttingen, 1994. S.81–82; РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.13-13об.
{21} Цит. по: Посадский А.В. Указ.соч. С.54. Сравни также: Семьянинов В.П. Указ.соч. С.137-138.
{22} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.51.
{23} См.: Очерки истории Саратовского Поволжья (1894–1917). Т.2. Ч.2. С.307.
{24} ГА СО. Ф.1. Оп.1. Д.9593. Л.2, 4–4об.
{25} Там же. Д.9823. Л.6–7.
{26} См.: Семьянинов В.П. Указ.соч. С.139; Сергеев A.П. Влияние Первой мировой войны на промышленность Нижнего Поволжья. // Поволжский край: Межвузовский научный сборник. Вып. 8.Саратов, 1983. С.79.
{27} См.: ГА СО. Ф.1. Оп.1. Д.9824. Л.1-4об.
{28} См.: Там же. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.2-15, 25-25об.
{29} Там же. Ф.23. Оп.1. Д.8160. Л.100.
{30} Там же.
{31} Доносы создавали благодатную почву как для полицейского произвола, позволявшего представителям полицейской власти самим определять меру наказания (вплоть до уголовной ответственности и ссылки), так и просто порождали систему доносительства, в основе которой лежали явно меркантильные интересы или ссоры на бытовой почве.
{32} См.: Хеллман Б. Первая мировая войны в лубочной литературе. // Россия и Первая мировая война / Под ред. Н.Н. Смирнова. СПб., 1999. С.308; Schippan M., Striegnitz S. Wolgadeutsche. Geschichte und Gegenwart. S.144.
{33} См.: РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.21-21об.
{34} См.: Там же. Л.22об. К началу Первой мировой войны около четверти всех земских начальников Саратовской губернии носили немецкие фамилии (См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.55).
{35} ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.7об.
{36} См.: Там же. После избрания Йохана Штрасгейма товарищем Председателя уездного Военно-промышленного комитета он был обвинен в закупке у местных колонистов свиного мяса по заведомо завышенным ценам, чтобы якобы дать им возможность подзаработать на военных заказах (См.: РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.9).
{37} См.: РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.12.
{38} ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.8об.
{39} См.: Там же. Так, например, уездный предводитель дворянства фон Гардер только после персональной телеграммы Саратовского губернатора явился на призывной пункт (См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.34.).
{40} ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.9.
{41} См.: РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.11об.
{42} ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.14об.
{43} РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.10об.–11.
{44} См.: Там же. Например, в колонии Пановка (Камышинский уезд) за оскорбление русской медсестры, пять немецких подростков были даже подвергнуты небольшому штрафу. См. также: Нам И. В. Немецкие колонии России и Сибири в начале ХХ века в контексте проблемы диаспоральности // Немцы России и СССР: 1901–1941 гг. M., 2000. С.28.
{45} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.88.
{46}См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.87. Сравни также: ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.4-5, 25-25об.
{47} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.89; Поршнева О.С. Указ.соч. С.207.
{48} ГА СО. Ф.53. Оп.1. Д.85. Л.2-2об.
{49} Там же. Д.71. Л.4-4об.
{50} Там же. Ф.55. Оп.1. Д.484. Л.7.
{51} См.: Там же. Л.287-289об.
{52} Там же. Л.260-261об.
{53} См.: Посадский А.В. Указ.соч. С.88.
{54} К концу сентября 1915 г., только в Саратовской губернии находилось около 55 тыс. беженцев, из них примерно 11 тыс. проживали в Саратове (См.: Семьянинов В.П. Указ.соч. С.130.). В Самарской губернии разместилось в общей сложности около 173 тыс. беженцев (См.: Курцев А.Н. Беженство // Россия и Первая мировая война / Под ред. Н. Н. Смирнова. СПб., 1999. С.120.
{55} Волынские немцы, в отличие от немцев Привислинского края, попадали под официальное Положение о беженцах от 30.08.1915 г., что существенно расширяло их социально-правовые льготы (См.: Решетов Д.Г. Немецкие колонисты западных губерний России, депортированные в Поволжье в годы Первой мировой войны // Миграционные процессы среди российских немцев: исторический аспект. M., 1998. С.185-188.
{56} См.: Там же. С.186-187. См. также: Курцев А.Н. Указ.соч. С.142-144.
{57} Из более чем 1,5 тыс. австро-венгерских и германских военнопленных, основную массу составляли именно германские подданные (1362 чел.) (См.: Семьянинов В.П. Указ.соч. С.135.
{58} См., напр.: ГАСО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.4–5об.; РГИА. Ф.1276. Оп.11. Д.1230. Л.4–5; Очерки истории Саратовского Поволжья (1894-1917). Т.2. Ч.2. С.295.
{59} ГАСО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.5об.
{60} См.: Там же. Ф.1. Оп.1. Д.9605. Л.57-57 об., 59-59об.
{61} См.: Там же. Л.60-64.
{62} Посадский А.В. Указ. соч. С.63. См. также: Алимов Р.: Первая мировая война в освещении русских газет // Первая мировая война: история и психология: Сб. статей / Под ред. В.И. Старцева. СПб., 1999. С.115-118.
{63} См.: Куликова О.Ю., Куликов Ю.Н. Настроение русской армии и тыла в Первой мировой войне // Первая мировая война: история и психология: Сб. статей / Под ред. В.И. Старцева. СПб., 1999. С.60.
{64} См.: Посадский А.В.Указ.соч. С.53.
{65} Так, например, в ответ на запрос центральных властей о поведении немецких поселенцев в период военных действий с Германией, администрация Самарской губернии отрапортовала об их полной лояльности и добрососедских отношениях с русскоязычным окружением (См.: Решетов Д.Г. Немецкие колонии Нижнего Поволжья в годы Первой мировой войны (Рукопись). Саратов, 2000. С.7. Рукопись любезно предоставлена автору статьи профессором д-ром ист. наук И.Р. Плеве). См. также: РГИА. Ф.1282. Оп.2. Д.112. Л.10; Schippan M., Striegnitz S. Wolgadeutsche. Geschichte und Gegenwart. S.148.
{66} См.: Посадский А.В.Указ.соч. С.56; Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р.231.
{67} См.: Вердиева Х. Ю. Немцы Северного Азербайджана в годы Первой мировой войны // Немцы России и СССР: 1901–1941 гг. M., 2000. С.66-67; Плохотнюк Т.Н. Действие «ликвидационных» законов на Северном Кавказе в 1915–1917 гг. // Немцы России в контексте отечественной истории: общие проблемы и региональные особенности. M., 1999. С.225-235.
{68} См.: РГИА. Ф.396. Оп.7. Д.453. Л.161.
{69} См. более подробно: Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р.231; Striegnitz Sonja. Der Weltkrieg und die Wolgakolonisten: Die Regierungspolitik und die Tendenzen der gesellschaftlichen Entwicklung // Zwischen Reform und Revolution: die Deutschen an der Wolga 1860–1917. Hg. v. Dittmar Dahlmann – Ralph Tuchtenhagen. Essen, 1994. S.140.
{70} ГА СО. Ф.25. Оп.1. Д.4519. Л.14об; Айсфельд A. Положение колонистов Поволжья в политике германского рейха во время 1-ой мировой войны // Российские немцы на Дону, Кавказе и Волге. M., 1995. С.186.
{71} Необходимо заметить, что данное положение не распространялось на жителей колонии Сарепта Царицынского уезда (Саратовская губерния) (См.: Тотфалушин В.П. Указ. соч. С.182). Сравни также: РГИА. Ф.1483. Оп.1. Д.1. Л.17 об.; Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р.232.
{72} См.: Шевчук Н.А. Землевладение причерноморских немцев в Одесском уезде // Немцы России в контексте отечественной истории: общие проблемы и региональные особенности. M., 1999. С.58–59; Плохотнюк Т.Н. Указ.соч. С.228–234; Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р.230-231.
{73}См.: Решетов Д.Г. Немецкие колонии Нижнего Поволжья в годы Первой мировой войны. С.15.
{74} ГА СО. Ф.1. Оп.1. Д.10113. Л.1. В феврале 1917 г. возобновил свою работу Организационный комитет, созданный еще в 1913 г. для подготовки празднования 150-летия образования поволжских колоний, переориентированный на решение неотложного вопроса по защите немецкого землевладения. В него вошли влиятельные лица немецкого происхождения, большей частью предприниматели и адвокаты, во главе с Фридрихом Шмидтом (См.: Хердт В. Немецкие колонии в Поволжье в период между революциями 1917 г. // Немцы России в контексте отечественной истории: общие проблемы и региональные особенности. M., 1999. С.272.
{75} ГА СО. Ф.1. Оп.1. Д.10113. Л.1об. Колонисты, возбужденные известием о скорой депортации, не только отказались сеять урожай, но и начали распродавать на убой свой молочный скот, ухудшая и без того бедственное положение с продовольствием (См.: Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р.231.).
{76} Там же.
{77} См.: Kappeler Andreas. Russland als Vielvölkerreich. Entstehung – Geschichte – Zerfall. München, 1993. S.289-290. Поволжские немцы не только вышли на демонстрации в поддержку новой власти, но и предложили продовольственную и финансовую поддержку Временному правительству (См.: Long James W. From Privileged to Dispossessed. Р. 232–233; Schippan M., Striegnitz S. Wolgadeutsche. Geschichte und Gegenwart. S.149-150.
{78} См.: Деннингхаус В. Немцы в общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494–1941). М., 2004. С.327-373.