Сионистское движение, заявившее о себе в Сибири в первый год XX в., заметно пошло на спад после циркулярного письма Министерства внутренних дел от 24 июня 1903 г. «О сионизме и еврейском национальном движении», в котором выражались опасения по поводу «развития и укрепления национальной еврейской идеи» и противопоставления ее «началам русской государственной идеи». Успешной, казалось бы, борьбе сибирской администрации с сионизмом способствовали равнодушие большинства сибирских евреев к этой идее и страх перед возможным выселением из региона, где им жилось значительно вольготней и сытнее, чем в черте еврейской оседлости. Обнаруженные в архивах многочисленные полицейские донесения о ликвидации сионистской деятельности в 1903 г. позволили нам прийти к заключению об ее полном сворачивании вплоть до 1917 г., когда после Декрета Временного правительства об отмене национальных и вероисповедных ограничений и Декларации Бальфура она пережила «эпоху Возрождения»{1}.
  Однако впоследствии пришлось скорректировать первоначальные выводы: новая волна сионистской активности поднялась в Сибири значительно раньше, чем в 1917 г. Мнение о скором уходе сионистов с политической арены сложилось при анализе событий в Забайкалье в 1903-1907 гг., которые не стоит экстраполировать на всю Сибирь. Во-первых, регион в это время находился на периферии сибирского сионистского движения, вдали от признанного центра Томска, где в 1903 г. состоялся первый
[203]
съезд сионистов Сибири. Во-вторых, вовремя русско-японской войны наблюдался общий спад политической активности, в том числе и сионистской. И, наконец, вновь обнаруженные архивные документы свидетельствуют, что сионисты и после 1903 г. действовали в регионе достаточно активно, но их умелая работа и тонкая конспирация сумели обмануть бдительность полиции и создать видимость полной ликвидации сионистского воздействия на сибирские еврейские круги.
  Своеобразным водоразделом, изменившим менталитет евреев-сибиряков и заставившим вновь обратить взоры в сторону Палестины, стал 1905 г. Погромная волна, охватившая 126 городов России и затянувшая в кровавую мясорубку десятки тысяч человек, докатилась и до Сибири: погромы произошли в Томске и Иркутске. Местная еврейская интеллигенция признала за борьбой за национальное самоопределение самостоятельную ценность. Дореволюционные исследователи отмечали, что сибирские евреи, «до сих пор мало менявшиеся в смысле поднятия национального самосознания, несмотря на погромы, высылки и избиения», переживают некоторый национальный подъем{2}. Практически во всех городах с компактным проживанием еврейского населения, в том числе и в Забайкалье, у сионистского движения появилось «второе дыхание». Представители читинского купечества получили листы «Золотой книги» за крупные пожертвования в пользу сионистского движения, а перед Центральным сионистским комитетом в Вене возбуждалось ходатайство о выдаче особого диплома самому известному и состоятельному из них – Исаю Шлезингеру; и это в 1906 г., когда полицейское управление пребывало в твердой уверенности, что сионистской организации в Чите уже нет{3}.
  В дальнейшем, вплоть до 1917 г., сибирские сионисты играют на грани фола – то вполне открыто активизируя агитацию и расширяя сеть комитетов, то опять переходя на «нелегальное положение». В 1912 г. состоялся второй сибирский съезд сионистов в Иркутске, который к этому времени стал крупным центром сионистского движения в Сибири. Сводки агентурных сведений Иркутского жандармского управления по Восточно-Сибирскому районному охранному отделению свидетельствуют о разветвленной организации с окружным комитетом в Иркутске и о его связи
[204]
с европейскими сионистами, в частности, через одного из лидеров движения Моисея Новомейского, который часто выезжал в Европу и был делегатом Лондонского конгресса{4}. Найденный красноярской полицией при обыске в 1914 г. отчет о поступлении денежных средств в пользу сионистского движения позволяет установить города, в которых существовали организации сионистов: Иркутск, Баргузин, Верхнеудинск, Канск, Ачинск, Харбин, Петровский Завод, Мысовск, Чита, Бодайбо, Томск, Нерчинск{5}. Любопытно, что половина из них – в Забайкалье, которое приближается к эпицентру сибирского сионистского движения.
  Сионистские комитеты действуют все увереннее на фоне бездействия правящих кругов, которые не могут до конца определиться с отношением к сионистам. С одной стороны, секретный циркуляр Министерства внутренних дел от 21 декабря 1907 г. предписывает не разрешать никаких сионистских организаций. С другой – сибирские сионисты своей деятельностью по сбору денег для приобретения земель в Палестине не представляют угрозы существующей власти. К тому же, как отмечали сами деятели движения, активность российских сионистов и их денежные сборы к этому времени значительно снизились{6}, а в Сибири все существующие в российском сионистском движении организационные трудности усугублялись из-за больших территорий и недостатка квалифицированных «носителей идеи», которые могли донести ее до еврейской массы. По меньшей мере семь лет со дня получения циркуляра МВД сибирские власти не предпринимают по отношению к сионистам никаких решительных действий, ограничиваясь слежкой. Судебный процесс над группой красноярских сионистов в 1916 г., закончившийся их оправданием, в очередной раз продемонстрировал сомнения местной власти в тактике действий по отношению к сионистам: обвинение в участии в общей пролетарской борьбе защита парировала тем, что приобретение земли в Палестине никак не расходится с представлениями российской власти о дальнейшем устройстве жизни евреев{7}. Интересно, что незадолго до этого начальник Енисейского губернского жандармского управления полковник Байков интересовался, чем закончилось дело о 18 сионистах, возбужденное в Иркутске, так как подобное будет рассматриваться во вверенном ему управлении{8}. И хотя нам не удалось найти
[205]
документа, отвечающего на этот вопрос, ясно, что однозначной политики отношения к сионистскому движению выработано не было.
  Первая мировая война, дороговизна и якобы пособничество евреев врагам сделали их постоянной мишенью для выражения общественного недовольства. Политические обзоры губерний, областей, охранных районов полны сообщений о симпатии евреев к пленным немцам и нежелании победы России в войне из опасений «неминуемого погрома в колоссальных размерах всех евреев и немцев, живущих в России»{9}. Успокоившиеся было после 1905 г. антиеврейские настроения, в 1915-1916 гг. основательно подогретые антисемитской прессой, вновь овладевают определенной частью общества. В 1916 г. антиеврейский погром происходит в Красноярске. Как ответная реакция усиливается активность сионистов в Ачинске, Канске, Баргузине. Однако преследований со стороны власти в этот период не отмечено: у сибирской администрации появляется новый враг в лице социалистических партий, в том числе еврейских, которые усиливают свое влияние по мере прибытия в Сибирь нескольких тысяч беженцев и выселенцев и притока административных ссыльных из черты оседлости.
  Декрет Временного правительства об отмене вероисповедных и национальных ограничений и Декларация Бальфура «удобрили» почву для торжества сионистской идеи. В конце 1917 г. на первых повсеместно проводившихся общинных выборах сионисты одержали убедительную победу во всех сибирских городах. При выборах на первый Всероссийский еврейский съезд сионисты также повсеместно получили подавляющее большинство голосов. Это было объективно обусловлено условиями формирования еврейского общества в Сибири. Сибирские евреи жили в иной общественной и социально-культурной среде, нежели их западные единоверцы, и были далеки от идей социализма. Общедемократические ценности, провозглашавшиеся сионизмом, были им гораздо ближе. Гордость Бунда за еврейских рабочих, первыми вставших на баррикады революции, не нашла отклика в сибирских еврейских общинах. В условиях борьбы за решение «еврейского вопроса» сионисты проявили большую сплоченность и организованность. Они имели четкую программу действий и налаженные связи с центральными органами движения. В их идеологии была
[206] заложена склонность к сглаживанию социальных конфликтов, а в деятельности – устойчивое организующее начало, совершенно необходимое в атмосфере всеобщей неуверенности. Бундовцы, сосредоточившиеся на социальном признаке, отрицая наличие каких-то особых экономических или политических интересов у евреев и признавая специфические еврейские интересы только в культурной области, не способны были их консолидировать.
  К тому же сионисты, в отличие от других еврейских партий, с самого начала действовали через общину, рассматривая еврейские учебные заведения как площадки для обкатки своих идей, а учащихся – как их проводников. Не последнюю роль сыграло и более раннее проникновение идей сионизма в регион. Ко времени появления здесь социалистических партий сионистские ценности успели отложиться в сознании сибирских евреев. Бундовцы, основные соперники сионистов на еврейском политическом поле, появились в Сибири только в 1915 г. с притоком беженцев и выселенцев, носителей традиционной субкультуры черты еврейской оседлости.   В бурной постреволюционной политической жизни Сибири сионисты нашли свою нишу, включившись в областническое движение. Созданный при Сибирском областном совете национальный совет ставит своей задачей содействие национальной самоорганизации народов Сибири как туземных, так и пришлых, независимо от их численности и уровня развития, что перекликается с программой сионистов. Еврейская фракция Сибирской областной думы действует как единое целое, выдвигая в качестве приоритетных интересы еврейского народа и своей сплоченностью резко контрастируя с то и дело сталкивающимися в своих интересах политическими партиями. Все короткое время своей деятельности с декабря 1917 по сентябрь 1918 г., исключая короткий период власти большевиков, когда Дума была разогнана, фракция серьезно занималась правами экстерриториальных народов. Декларация секции экстерриториальных народов провозглашала для них право широкой национально-персональной автономии и гарантию осуществления этого права созданием системы центральных и местных органов автономии с большими полномочиями – от народного образования и культурно-просветительской деятельности до регулирования переселения, иммиграции
[207]
и эмиграции – в чем очевидно влияние сионистов{10}. По-видимому, сионисты поверили в возможность осуществления культурно-национальной автономии экстерриториальных наций, декларируемой областниками. На состоявшемся в ноябре 1918 г. в Томске третьем съезде сибирских сионистов, в котором приняли участие 43 делегата от 35 организаций Урала, Сибири, Дальнего Востока и полосы отчуждения Маньчжурии, в программной речи Моисей Новомейский акцентирует внимание не столько на переселенческом характере деятельности сибирских сионистов, сколько на необходимости укрепления экономики и культуры экстерриториального еврейства{11}. Но дальнейшие события показывают зыбкость достигнутого равноправия и требуют смены тактики.
  Гражданская война, разнузданная антисемитская пропаганда в прессе, новые правовые ограничения усиливают тревогу в среде сибирского еврейства. При этом надо отметить, что колчаковский режим не препятствовал еврейской национальной жизни. Напротив – сионисты организовывали библиотеки, кружки, курсы еврейского языка, читались лекции, работали самодеятельные театры, проводились еврейские вечера и собрания, где обсуждались вопросы гражданского и политического равно иравия евреев. И это вто время, когда на территории России, контролируемой большевиками, еврейские национальные организации в большинстве своем были запрещены. Более того, единственный в истории еврейских общин Сибири съезд был проведен в январе 1919 г. в Иркутске. Большинство делегатов съезда были сионистами, что и определило в качестве важнейшей задачу регулирования еврейской эмиграции в Палестину, поддержку всех палестинских институтов и активное участие во всех областях национального палестинского строительства{12}.
  На съезде избран Национальный совет евреев Сибири и Урала, который становится на антибольшевистские позиции. Некоторые его отделения решительно открещиваются от соплеменников, участвующих в большевистском движении, как от «отбросов, за которые еврейский народ не намерен нести ответственность»{13}. Однако расцвет национальной жизни сопровождается фактической санкцией национальной травли. Политическое безволие колчаковского режима в решении «еврейского вопроса»
[208]
очевидно. Целенаправленной политики и единой стратегии на его территории не выработано. Положение евреев в Сибири в условиях «атаманщины» во многом определяется личными взглядами и убеждениями конкретного правителя, генерала или атамана. Белое офицерство, а также отступавшие на Восток из центральных областей России в массе своей заражены антисемитизмом, а высокопоставленные военные чины этого не скрывают. К травле евреев подключается пресса. Антисемитскими статьями наполнены «Сибирская речь», «Русская армия», «Вперед», «Стрелок» – газеты, бесплатно распространяемые на фронте как среди белых, так и среди красноармейцев. Евреи вновь играют роль «необходимого зла»: на них выливается массовое недовольство, накопившееся в условиях социально-политической нестабильности. «Еврейство Сибири и Урала отдает себе отчет в том, что оно стоит перед определенно выраженной попыткой некоторых военных кругов вернуть его к положению, в котором оно находилось при самодержавии», – пишет Моисей Новомейский Колчаку{14}. Колчак, зависимый от американской финансовой помощи (и следовательно, от американского общественного мнения), всячески демонстрирует приязнь к евреям, объясняет антисемитские выпады «нервным» состоянием страны, заверяет, что с ее «успокоением» острота национального вопроса исчезнет, и обещает принять все меры для прекращения травли евреев{15}. Председатель Совета министров и начальник Главного штаба делают газетам соответствующее внушение, и «если пока еще временами проскальзывают выпады против евреев, – пишут члены биржевого общества Омскому биржевому комитету, – то это, как нам заявил Начальник Главного штаба, происходит потому, что за всем невозможно уследить»{16}.
  При относительно нормальной – с учетом условий войны – национальной жизни решение «еврейского вопроса» откладывалось «на потом», что на фоне роста антисемитских настроений усиливало обеспокоенность у еврейского населения Сибири. Разочарованный бессилием (или равнодушием?) центральной власти, которая неоднократно заверяла представителей Национального совета в Омске и отдельных общин на местах в отрицательном отношении к антисемитизму как к явлению антигосударственному, Национальный совет вынужден указать ей на несоответствие
[209]
между ее заверениями и печальной действительностью{17}. 1919 г. вошел в историю сибирского еврейства как время самой разнузданной антисемитской агитации и страха перед будущим.
  Усиление юдофобства в белой армии было связано с бытовавшим убеждением о поголовном участии евреев в социалистической революции. В глазах белого движения красный режим был еврейским. Антисемитизм сыграл роль консолидирующего средства в объединении различных социальных групп для борьбы с большевиками. За юдофобией скрывалась вполне прагматическая цель ослабления более успешных соперников, поскольку после революции влияние евреев на политической арене возросло{18}.
  Победа большевиков для евреев ничего не изменила. Более того, антисемитизм принял небывалые ранее в Сибири размеры, не встречая при этом должного сопротивления властей. Послевоенная разруха, безработица, падение уровня жизни вызвали ненависть к большевикам, которые в массовом сознании оставались «жидовской» властью. Евреями недовольны как противники большевистского режима, так и его сторонники, возмущенные высоким процентом евреев на высших партийных и государственных постах. Антисемитизм подкармливался занятием «хлебных» должностей приезжими, среди которых было много евреев, поскольку за годы Гражданской войны сибирский край лишился значительной части чиновничества{19}.
  С установлением советской власти в Сибири были ликвидированы все еврейские общинные институты. Мы не разделяем мнения исследователей, считающих решающим фактором в проведении этой акции записку Омского общинного совета к Сибирскому революционному комитету, в которой в достаточно резкой форме осуждалась ликвидация всех органов Омского еврейского общинного совета и выдвигалось требование права еврейского народа на национально-персональное самоуправление через свои представительные органы{20}. Концепция решения «еврейского вопроса» большевиками, предусматривавшая наряду с решительной борьбой с любыми проявлениями антисемитизма не менее решительные действия против еврейской «обособленности», делала ликвидацию еврейского общинного самоуправления неизбежной. Практическое слияние сибирских еврейских общин с сионистским
[210]
движением, которое произошло в 1919 г., ускорило их ликвидацию. Именно община была основным институтом, поддерживавшим национальную идентичность и общность интересов евреев как нации. Ликвидировав общинные институты, большевики лишали сионистов социальной базы.
  Свою решимость покончить с сионизмом как с «классово чуждым явлением» большевики продемонстрировали в июне 1920 г., когда во все губернские ЧК и особые отделы было направлено письмо ВЧК с разделом «О сионизме». В письме сообщалось об обысках и арестах активных деятелей сионизма в разных городах на том основании, что ни деникинщина, ни колчаковщина их не преследовали, что само по себе отрицательно характеризует организацию, а стремление сионистов создать еврейское государство в Палестине расценивалось как попытка поработить арабское крестьянство{21}.
  Последний всплеск национальной жизни евреев Забайкалья и Дальнего Востока наблюдается с образованием Дальневосточной республики с ее своеобразной национальной политикой, обусловленной деятельностью Министерства по делам национальностей. В республике родился проект создания национальных автономий в составе ДВР, в том числе для евреев. Но у руководства советской России проект поддержки не получил.
  Буфер, созданный в сложных условиях военно-политической обстановки в регионе, становится и буфером между еврейским населением советской России и мировым еврейством. В республике, вплоть до ее ликвидации, действовали и еврейские общины, и еврейские партии. В циркуляре Дальневосточного райкома сионистских организаций в России от 22 июля 1921 г. заложена единая идея, которой отныне подчинена деятельность сионистов Сибири и Дальнего Востока: «Вся энергия, все силы, наш труд и капитал – для Палестины»{22}.
  Сибирские сионисты отлаживают связь с сионистской организацией Харбина, которая, в свою очередь, поддерживая тесную связь со Всемирной сионистской организацией и располагая денежными средствами для выдачи ссуд отъезжающим, стала базой сибирской еврейской эмиграции в Палестину. Ее маршрут пролегает через Верхнеудинск-Харбин-Шанхай в Яффу. Просчитываются денежные затраты, формируется система питания
[211]
эмигрантов, приема и расселения их по прибытии. В отличие от дореволюционного времени, когда еврейская эмиграция из Сибири была делом частным, и в ней не просматривалось какой-либо системы, теперь она приобретает целенаправленный централизованный характер. В 1921 г. только в Верхнеудинске насчитывалось 100 человек, обратившихся в районное бюро сионистской организации в Харбине с просьбой о содействии выезду в Палестину{23}. И это при том, что в городе к этому времени жило не более полутора тысяч евреев. Эмиграция из Баргузина, где до революции сложилась одна из самых сильных и влиятельных еврейских общин Сибири, была массовой. Сибирские евреи, потеряв веру в возможность стать полноправными «гражданами еврейской национальности» на территории Российского государства, делают окончательный выбор в пользу политического сионизма.
  Почему он набрал силу именно в этот период? Почему идея создания собственного государства овладела сибирскими евреями именно после провозглашения национального и конфессионального равенства? Почему «исход» начался в условиях беспрецедентного расцвета национально-культурной жизни – массового открытия клубов, кружков, библиотек? Почему евреи, готовые при самодержавии отказаться от сионистской идеи из опасений быть выселенными из региона, теперь для ее реализации готовы этот регион покинуть? На наш взгляд, это можно объяснить тремя причинами. Во-первых, неготовностью российского (в том числе сибирского) общества при формальной декларации еврейских прав к полному гражданскому равенству евреев. Февральская революция, уничтожившая национальную дискриминацию, как «побочный эффект» принесла усилившуюся гражданскую активность евреев во всех сферах жизни, что было непривычно и неприемлемо даже для либеральной интеллигенции, в свое время этого равенства добивавшейся. Во-вторых, ростом «критической массы» в среде еврейства. Сменявшие друг друга режимы продемонстрировали полную неспособность решить еврейский вопрос. И, наконец, национальному унижению, практиковавшемуся самодержавием, равно как и национальному нивелированию – позиции большевиков, теперь была реальная притягательная для сибиряков альтернатива. Если раньше таковой была
[212]
черта оседлости или жизнь в рассеянье «с чистого листа», тогда как в Сибири был уже достигнут достаточно высокий уровень жизни, то сейчас появилась осязаемая перспектива образования «страны для народа».
  Два десятилетия сионистской деятельности в Сибири дали не только численный рост сторонников идеи, но и их качественный сдвиг. За этот период сибирское еврейство прошло сложный путь от утилитарности мышления к состоянию гражданской активности. Палестина перестает быть коммерческим предприятием, средством вложения денег в надежде на прибыль, каковой она была для сибирских евреев на первом этапе развития сионизма в Сибири. Она становится способом национальной самореализации.


{1} Кальмина Л. Сионистское движение в Забайкалье до 1917 года // Сибирь: XX век. Кемерово, 2002. Вып.4. С.76.
{2} Островский Ю. Сибирские евреи. СПб., 1911. С.43.
{3} Государственный архив Читинской области (ГА ЧО). Ф.1(о). Оп.1. Д.4251. Л.9.
{4} Кальмина Л.В. Еврейские общины Восточной Сибири (середина XIX в. - февраль 1917 года). Улан-Удэ, 2003. С.226.
{5} Государственный архив Красноярского края (ГА КК). Ф.516. Оп.1. Д.1392. Л.27.
{6} Государственный архив Иркутской области (ГА ИО). Ф.600. Оп.1. Д.946. Л.6-7.
{7} Нам И.В. Дело красноярской группы сионистов (1914-1916) // Евреи в Сибири и на Дальнем Востоке: история и современность: Материалы V региональной научно-практической конференции 19-20 августа. Красноярск, 2004. С.58-59.
{8} Кальмина Л.В. Еврейские общины Восточной Сибири. С.227.
{9} Макарчук С.В. Документы особого отдела Департамента полиции как источник изучения участия евреев в социалистическом движении в Сибири и на Дальнем Востоке // Евреи в Сибири и на Дальнем Востоке: история и современность. С.46.
{10} Нам И.В., Наумова Н.И. Еврейская диаспора в условиях смены политических режимов (март 1917-февраль 1920 г.). Красноярск, 2003. С.109.
{11} Наумова Н.И. 3-й Всесибирский сионистский съезд (ноябрь 1918 г.) // Евреи в Сибири: Сб. статей. Томск, 2000. С.30.
[213]
{12} Романова В. Власть и евреи на Дальнем Востоке России: история взаимоотношений (вторая половина XIX в.-20-е годы XX в.). Красноярск, 2001. С.144.
{13} Звягин С.П. Евреи Урала, Сибири и Дальнего Востока в условиях антибольшевистских режимов (1918-1919) // Очерки истории еврейских общин Сибири и Дальнего Востока (XIX-начало XX в.): Сб. статей. Красноярск, 2001. С.133.
{14} Национальный архив Республики Бурятия (НАРБ). Ф.385. Оп.1. Д.18. Л.42.
{15} Звягин С.П. Указ. соч. С.143.
{16} НА РБ. Ф.385. Оп.1. Д.18. Л.37.
{17} Там же. Л.69.
{18} Нам И.В., Наумова Н.И. Указ. соч. С.135.
{19} Белов С.Л. Антисемитизм в Тюменском крае в 1920-х гг. // «Приезд и водворение в Сибирь евреям воспрещается...». Тюмень, 2004. С.82-83.
{20} Нам И.В., Наумова НИ. Указ. соч. С.235, 237.
{21} Курас Л.В. Еврейская эмиграция из Сибири в Харбин в первой половине XX века // Некоторые проблемы истории евреев Сибири в XIX-XX веках: Сб. статей. Красноярск, 2004. С.159.
{22} Курас Л.В. Сионисты в Баргузине (1917-1923 гг.) // Баргузин: страницы истории. Улан-Удэ, 1998. С.161.
{23} Романова В. Указ. соч. С.171.
[214]