Великая война и современная память – непреходящая тема в культурной истории уходящего века{1}. Именно Великая война привела к триумфу «модерна» и «модернизма», к крушению империй, Русской революции, к перекройке карт Европы и началу антиколониального движения, которое, в свою очередь, революционизировало, или даже создало, третий мир. Окончание Великой войны повлекло за собой длительный кризис демократического и капиталистического строя, давший толчок росту фашизма. После войны появились официальные истории и мемуары, которые должны были оправдать, вновь легитимизировать, освятить политические порядки и общества, раздираемые страданиями. Невозможно пройти по улицам английских городов, дворам университетов или по такого же рода местам во Франции или в Германии (или даже в США) и не встретить грандиозные напоминания в форме памятников павшим в войне, погубившей цвет целого поколения этих стран. В Лондоне был создан Имперский военный музей, построенный как монумент Великой войне и ее жертвам. Постоянная экспозиция и отличный архив представляют собою мощные, культурно оформленные национальные символы.
  В России, напротив, Великая война погружена в молчание. Кроме описания военных операций и других трудов по военной, дипломатической истории и т.п., она в значительной степени осталась белым пятном, достоянием томов, пылящихся в библиотеках и архивах{2}. На протяжении всего советского периода имело место подавление человеческой памяти, желание забыть не только Великую войну, но и павших в ней, и смерть как таковую. Масштабы смерти в этом случае были огромны, но они скрыты от взгляда быстрой сменой последующих событий Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны и строительства советского общества, которые оттеснили на задний план участие в Великой войне{3}. Первые 30 лет своего существования советский режим проявлял стремление скрывать смерть. Это касалось жертв голода и депортаций, террора конца 1930-х гг., что отразилось в официальных переписях населения, особенно в 1937 и 1939 гг. Режим хотел скрыть свои жертвы, спрятать убитых, как нам теперь стало известно не только из документов и статистических материалов, но и в результате эксгумаций. Неудивительно, что не сохранилось ни больших, ни малых кладбищ павших в Первой мировой войне и есть лишь тайные массовые захоронения жертв репрессий советского режима, которые удалось обнаружить только
[49]
благодаря потребностям Второй мировой войны и исчезновению самого советского строя. Катастрофа Второй мировой войны – вселенская битва, превратившаяся в советскую победу над фашизмом – вызвала публичное признание массовых военных потерь. В послесталинскую эпоху официальные празднования ее годовщин и память павшим стали в высшей степени политизированным и закодированным культом.
  Что можно понять из исторического описания Московского городского братского кладбища, как сказано в предисловии этого постсоветского издания, представляющего собой попытку реконструировать биографии павших в Первую мировую войну, тела которых там захоронены? Цитирую предисловие: «Прошли годы. Последние участники Первой мировой войны ушли из жизни. Свидетели событий, которые послужили предвестником национальной трагедии, которая обрушилась на Россию. Ушли те, кто мог бы сказать нам, их потомкам, о людях этой давно ушедшей России, которые устлали своими телами путь вражеских армий в августе 1914 г. Задача данной работы – вернуть из небытия, в котором они оказались по воле судьбы, хотя бы некоторых из забытых героев Первой мировой войны, погребенных на Московском городском братском кладбище, одном из военных мемориалов того времени. На этом кладбище, которое когда-то имело статус Всероссийского мемориала войны 1914 г., нашли успокоение солдаты, офицеры, военные врачи, братья и сестры милосердия, павшие на фронте или умершие позднее от ран, те, кто погиб, выполняя свой долг{4}. Это кладбище открыто 15 февраля 1915 г., после Октябрьской революции приняло жертвы расстрелов ЧК, в 1930-е гг. через его территорию проложены улицы, разбит парк, а в 1950-е гг. построен кинотеатр с символическим названием „Ленинград"»{5}.
  Итак, через 74 года после окончания Великой войны небольшая группа россиян приступила к работе по установлению имен погибших, что в других странах, ее участницах, делалось еще во время военных действий{6}. В предшествующих войнах, которые вела Великобритания, от наполеоновских (особенно в битве при Ватерлоо) до Бурской, включая Крымскую и Вторую Афганскую, павшие британцы не опознавались и не идентифицировались.
  Захоронения производились в массовых могилах с единственным опознавательным знаком. В январе 1915 г., и этот поворотный момент можно отметить с точностью, необычной для культурной истории, началась новая эра в истории военных захоронений: простых солдат стали хоронить под их собственными именами. Как записал в своем военном дневнике член британского Красного Креста, простых солдат перестали «хоронить там, где они пали – на полях сражений у обочин дорог, иногда поодиночке, иногда вместе»: теперь работой его и его сослуживцев стали «поиск захоронений, идентификация павших солдат, постановка крестов, регистрация их местонахождения»{7}. Вскоре разрозненные подразделения Красного Креста были реорганизованы в Комиссию по регистрации захоронений. Почему это произошло и что могло означать отсутствие этого в России? Усилия, прилагаемые для поиска, идентификации и похорон мертвых, означали радикальное расхождение с предшествующей военной практикой. Это связано с демократизацией памяти, начавшейся с Французской революцией{8}.
  Государству пришлось признать это право своих граждан, которых оно собиралось массами посылать на смерть (этого не было в России, что можно расценить как симптом недостаточности демократизации в ней и слабого чувства гражданства, равно как и влияние российской культурной традиции не хоронить отдельно и не ставить надгробия на местах военных
[50]
захоронений). В отличие от этого британские кладбища и могилы были расположены как можно ближе к местам гибели погребенных, что позволяло народам, чтя память погибших, признать их численность. Это способствовало осознанию жертвенности даже при одновременном признании бессмысленности бойни и заменяло собой более ранние идеалы патриотизма{9}. Памятные места, по выражению Пьера Нора, создаются в наше время правительствами и не обязательно исходят из географии, культуры или истории{10}.
  Сравнительное отсутствие памяти в России о Великой войне поддерживается и увеличивается недостаточностью знаний. В академическом дискурсе это отмечено продолжающимся стремлением «исключить Россию» из дискуссии. Редактор недавно появившегося сборника, посвященного социальным и культурным аспектам национальной мобилизации во время войны, так высказался о проблеме: «Вопрос о России и Восточном фронте представляет собой очевидную лакуну. Это не отражает какое-либо убеждение со стороны редактора в том, что Западному фронту и западным державам, участвовавшим в войне, придан олигополистический статус, который они имеют в ходе нынешнего возрождения интереса к Первой мировой войне. Напротив. Однако он, как и другие, оказался перед проблемой диспропорции в базе знаний и в состоянии изученности темы касательно борьбы между Германией и основными западными державами, участвовавшими в войне, с одной стороны, и между германским блоком и странами южной и восточной Европы, с другой; особенно это касается России, где Первая мировая война долгое время оттеснялась на задний план вопросами революции и происхождения коммунистического режима. Единственное исключение представляет собой Италия, где в течение последних 15 лет было проделано немало работы, имеющей новаторский характер. Отсюда стремление отказаться от попытки включить российский фактор и обращение, вместо этого, к итальянскому примеру как к такому, где ограниченная легитимность довоенного режима была уничтожена (наряду с другими явлениями) императивами военной мобилизации, хотя результатом оказался не коммунизм, а фашизм»{11}.
  Однако дело не только в недостатке современных исследований по предмету. В России не было культа Великой войны и движения за сохранение и поклонение памяти ее жертв, нет значительных памятников и мемориалов войны и почти нет ее кладбищ. Только прошлым летом небольшая, но хорошо продуманная выставка, посвященная Великой войне, прошла в Музее революции в Москве{12}. Наметился определенный прорыв в изучении культуры русского патриотизма во время Великой войны{13}. Яркий контраст представляет феномен Второй мировой войны, которая в определенной мере превзошла саму Октябрьскую революцию в качестве поддерживающего и легитимизирующего базового мифа о правильности советского режима, который отразился и в праздновании 50-летия Победы и в строительстве на Поклонной горе того, что можно расценивать как последний советский монумент. Конечно, Великая война не совсем забыта. На протяжении 1920-х и 1930-х гг. отмечались годовщины ее начала. В ранних советских изданиях энергично обсуждался вопрос о «вине» за развязывание «империалистической войны». Обращаясь к проблеме причин ее возникновения и порывая с традицией соблюдения даты конечного перемирия, М.Н. Покровский в 1928 г. опубликовал сборник своих сочинений, где отметил отсутствие или слабость памяти при обосновании своего тезиса, позднее крайне непопулярного в официальных кругах сталинского режима: по его мнению, русский империализм и внешняя
[51]
политика царского правительства в значительной степени ответственны за развязывание войны в 1914 г.{14}, Покровский так начал свое предисловие: «Империалистическая война для нас в СССР оказалась более забыта, чем где бы то ни было, не только больше, чем в Германии, которая в наиболее материальном смысле несет ее бремя, но даже больше, чем в Соединенных Штатах, которая понесла потери в десять раз меньшие, чем старая Россия. Две революции, Февральская и Октябрьская, и гражданская война закрыли память современников для того, что существовало ранее, так как все, что было до этого, было резко отделено от того, что последовало за этим, и это ощущалось более явственно, чем где-либо. Десятая годовщина 1914 года в нашей стране прошла более бесцветно, чем другие юбилеи, потому что эту годовщину мы сочли более „исторической". И история, особенно такого рода, в наше время не чествуется, как, впрочем, она никогда не чествуется накануне победоносной революции. Старое полностью сгорает: так надо ли помнить, из чего было построено сгоревшее здание?»{15}.
  Далее Покровский утверждал, что Великая война заняла бы место, подобное наполеоновским войнам, если бы мировой империализм был уничтожен так же, как русский. Но империализм все еще держится, продолжал он, и вот почему империалистическая война не становится достоянием истории и продолжает жить на наших западных границах, как ясно видно из кризиса, разразившегося летом 1927 г. Война с империализмом продолжается. В других странах память о войне используется для оправдания новых режимов, осмысления жертв, построения нового согласия и тому подобного.
  Мало что изменилось к 1994 г., когда конференция в постсоветской России пришла к следующему «тезису» об «актуальности проблем» России в Первой мировой войне: «Вероятно, ни с одной из великих войн, в которых Россия участвовала в последние несколько столетий, не связано такое же молчание и сознательное искажение народного самосознания, как с войной 1914-1918 гг. Несмотря на огромное количество исторической литературы по этому периоду, изданной за последние десятилетия, Первая мировая война в исторической памяти россиян до сегодняшнего дня остается „белым пятном". События, знание о которых суммируется ярлыком „империалистические", приблизительная информация о брусиловском наступлении или о проявлениях крайней враждебности народа по отношению к войне, о некомпетентности царских генералов. Забыта, однако, не только сама война, но и миллионы граждан нашего отечества, погибшие на полях сражений или в плену врага, умершие от ран или болезней. До самого недавнего времени в нашей стране не было ни единого мемориала или памятника, посвященного этой войне, до сих пор нет ни одного военного кладбища тех лет, которое было бы сохранено в надлежащем виде. Все это говорит об отношении к Первой мировой войне, к ее памяти и к ее героям, господствовавшем в течении многих лет»{16}. Говорилось также о необходимости поднять из прошлого (на сей раз в момент восьмидесятой годовщины начала войны) десятки и сотни имен, забытых и не чтимых.
Большинство нынешних экономических, политических, этнических, духовных и моральных проблем России проистекают из Великой войны{17}. С восстановлением памяти и упокоением мертвых создается важная связь между образом новой России и новой русской национальной идентичностью{18}. В последние годы существования СССР и в период перестройки это возрождение памяти относилось в первую очередь к жертвам сталинской эпохи. Общественная организация
[52]
«Мемориал» и теперь продолжает свой благородный труд в Москве и в других регионах постсоветского пространства. Но нет ли необходимости для такого же воссоздания в отношении Первой мировой войны и ее потерь? Великую войну следует рассматривать как первый шаг на пути к Революции 1917 г., гражданской войне и советизму, значительный шаг, который оправдывал насилие в больших масштабах. Признание самого этого факта, так же как взвешенная общественная дискуссия в постсоветское время о забытых мертвых и о процессе сокрытия мертвых тел могут стать нужным шагом на пути к национальному выздоровлению и переоценке ценностей. Недавно антрополог Кэтрин Вердери написала о политике в отношении к мертвым в посткоммунистической Восточной Европе, о перезахоронении жертв в бывшей Югославии и ритуальных перезахоронениях бывших лидеров в Венгрии (этот вопрос обсуждается и в России). Это представляет собой «ресакрализацию» политики. Мемориалы могут заново обозначить пространство и время, способствовать созданию и консолидации новых идентичностей и сакрализовать новые власти{19}. Юрген Хабермас так написал о германской памяти после 1945 г.: «Мой тезис состоит в том, что Федеративная республика стала политически цивилизованной лишь до той степени, до какой пали препятствия для нашего понимания доселе немыслимого разрыва в цивилизации. Нам пришлось научиться совместно противостоять прошлому, травмирующему наше сознание. То, что либеральная политическая культура смогла развиться в таком культурно высокоцивилизованном обществе, как Германия, только после Освенцима — это истина, которую трудно понять»{20}.
  Памяти как предмету исторического изучения в последнее время уделялось много внимания. Историки ищут новые средства для понимания таких явлений, как национализм и национальная идентичность, революция и другие великие потрясения истории в XIX и XX вв.{21} У памяти много носителей, или векторов, используя выражение Анри Руссо{22}. Следуя за Руссо, в качестве носителя можно рассматривать любой источник, предполагающий сознательное воспроизведение события в общественных целях. Коллективная память о событии формируется всеми представлениями о нем, сознательными или несознательными, внешне или внутренне выраженными. Между памятью личной, семейной и местной наличествует серия опосредовании; это же верно и для групповой памяти в отношении с памятью национальной. В определенное время некоторые из этих опосредований становятся важнее других{23}. Основные категории «носителей» – официальные, организационные, культурные и научные. Более тонкий подход требует усиленного восприятия представлений среди социально очерченных групп и взаимодействия видов памяти, бытующих внутри общества и культуры, а также их конкретного отношения к повседневной общественной и политической жизни{24}.
  В литературе по этому вопросу можно выискать неявно выраженную мысль о том, что народы не могут добиться настоящего освобождения, пока не научатся противостоять травмам прошлого. Два ярких примера, взятых из XX в., представляют Германия и Франция, где опыт нацизма и затем разделенной Германии и вишистской Франции оставили в памяти крайне противоречивый след{25}. Во французском случае подавление памяти о Виши описано как невроз, как «синдром», вызванный тем, что французской нации не удалось честно обойтись с травмой, нанесенной войной. Особый интерес представляют здесь несовершенства человеческой памяти, «не то, что люди понимают правильно, но то, что и почему они понимают неправильно», и весь вопрос об умолчании и «умышленном
[53]
искажении» со стороны очевидцев воины, «тактические и эмоциональные мотивы, которые привели их к фальсификации прошлого»{26}. Во Франции объединяющий национальный миф первых послевоенных лет удалось достичь ценой массивного подавления, но, как считал Анри Руссо, возможна только временная произвольно вызванная амнезия, а не перманентная потеря коллективной памяти. Одна из задач историков состоит в том, чтобы действовать в качестве доверенных лиц, обладающих материалами, которые в определенный момент послужат делу завершения неоконченной картины оплакивающей нации как единого целого{27}.
  В Восточной Германии режим заморозил память, в особенности о Холокосте и еврейском вопросе{28}. Это было связано с марксизмом и еще в большей степени с установлением и укреплением режима советского типа. На Западе имелось больше возможностей для перемен, для изменения памяти, но Холокост как трагедия без искупления также на время оказался в забвении, так как «он не вписывался ни в одну из оптимистических теорий истории или послевоенной политики реконструкции»{29}.
  Какие другие основания могут найтись для подавления памяти о Первой мировой войне в России? Ясно, что Октябрьская революция и создание советского государства заменили Великую войну (которая сама была революцией) и ее функцию легитимизации насилия и смерти. Военные и патриотические темы и процесс мемориализации были зарезервированы для героев и проектов нового режима, который, будучи идеологически марксистским, преодолел, как было принято считать, прошлое, историю и негативные коды царской России. Нельзя было праздновать конец империалистической войны, которая была незначительным явлением по сравнению с триумфом революции.
  Возможность подавления памяти появилась не с приходом большевиков. Разложение армии, и в особенности чистка офицерского корпуса в ходе и после Февральской революции, когда Временное правительство возглавляли либералы и умеренные социалисты, стали жизненным фактом 1917 г. Революционные оборонцы в правительстве определенно не были сторонниками всех целей войны. Керенский выступал за проведение в июне и июле 1917 г. обещанного наступления, но значительно продвинул вперед политизацию правительственного и народного отношения к военным и к потерям мировой войны. Согласно этому взгляду, революция представляла собой «новое» и противостояла всему, что имело отношение к «старому» или к старому режиму. Революция, начиная с февраля, означала начало новой истории, попытку убедить общественное мнение в реальности и значимости этой ситуации. Революция и вызванные ею жертвы, пользуясь определениями современного критицизма, оказались в привилегированном положении по отношению к войне. Память и празднование годовщин с самого начала были отданы им, и в первые послереволюционные годы основание было подведено под совершенно новый склад ритуалов и чтения памяти павших{30}. Неплохой пример предоктябрьских отношений к военным и их культуре можно найти в хорошо известной встрече Керенского с армейскими командирами в июле 1917 г. после провала наступления. Генералы обратили внимание на упадок духа и развал дисциплины накануне наступления и на негативную роль комиссаров и комитетов. То, что они видели, было еще одной версией «двоевластия» с комиссарами, ничего не знавшими об армии и ее культуре{31}. Керенский ответил: «Мы не можем вернуться к старому порядку и не можем дать народу почувствовать,
[54]
что мы возвращаемся к дореволюционному режиму. Так, мы должны упразднить некоторые из требований дисциплины, чтобы соблюдение остальных требований не оставляло впечатления, будто мы отвергаем новые формы ... Я хочу спасти Россию, но не хочу вернуться к старому»{32}. Генералы быстро распознали этот комплекс абсолютного отказа от прошлого. Как сказал генерал Рузский, «было бы очень хорошо, если бы правительство могло решить раз и навсегда забыть этот страх перед возвратом к „старому". Такой страх не может существовать, потому что вернуться к „старому" невозможно»{33}. Временному правительству не удалось создать четкую военную структуру, не говоря уже о новой военной культуре, его действия вели к отчуждению между офицерами, войсками и обществом. Военная история и история здорового патриотизма должны были начаться с нуля. Это было принято и продолжено большевиками после Октября{34}.
  Февральская и Октябрьская революции, последовавшие за ними Гражданская война и консолидация советской власти сделали невозможным траур и строительство мемориалов павшим в войне старого режима. Великой войне не было места, она не могла служить легитимизирующей жертвой для послевоенного режима. Марксистская доктрина определяла ее как результат империализма, проявление той стадии истории, которая была преодолена. Советская «цивилизация» смотрела вперед во времени с момента победы большевиков. Можно было активно изучать начало войны, но не ее конец. Отмечалась каждые десять лет только годовщина начала войны в 1914 г., но не Брестский договор, ноябрьское перемирие 1918 г. или Версальский мир. Как только советский режим оформился в 1918 г., сразу проявилась тенденция скрывать смерть, потери и жертвы. Признание смерти было принесено Второй мировой войной. Культ этой войны в СССР со всеми мемориалами и массовыми кладбищами, годовщинами и церемониями в полной мере проявил не только истинно народный траур, но и политическую природу смерти и погибших. Но эти ощущения не были растянуты назад во времени, и, как показала Нина Тумаркин, бывшие советские граждане все еще ищут точки соприкосновения со смертями той войны и значением культа.
  Странные повороты памяти о Первой мировой войне и ее героях в России можно видеть на примере генерала А.А. Брусилова{35}. Герой Великой войны, под чьим командованием в 1916 г. было проведено успешное наступление на Юго-Западном фронте, он служил в Красной армии до середины 1920-х гг., затем вышел в отставку и вскоре умер. Брусилов был патриотом, верил в российскую государственность и не принял идеологии большевиков, был внутренним изгнанником, что ясно видно из неопубликованных рукописей второго тома его воспоминаний (которые он, по всей видимости, диктовал жене, будучи на лечении в Чехословакии в 1925 г.). Его военный талант никогда не ставился под сомнение, и его стратегия и тактика в Первую мировую войну позднее всесторонне изучались. Его образ расценивался положительно, поскольку он остался в советском государстве и служил революции и ее народу, а его оппозиция к революции и ее идеологии была забыта или замалчивалась. Образ героя устоял в чистках 1930-х гг., так как история его военных операций приобретала все более и более важное значение перед лицом неизбежной войны. В период Второй мировой войны этот образ сохранялся в условиях очевидной нужды в положительных героях и в связях с русскими военными традициями. В 1948 г., однако, положение изменилось, когда Сталину сообщили о негативном отношении Брусилова к режиму, проявившемся в неопубликованной рукописи его воспоминаний. Наряду с
[55]
многими живыми героями Второй мировой войны этот давно ушедший из жизни герой Великой войны был «вычищен» из исторической литературы и из пантеона советских деятелей. Возможность для реабилитации после секретного доклада Хрущева на XX съезде КПСС появилась и произошла в 1963 г. Но это были советские времена. Реабилитация основывалась на потребности в положительных военных героях в напряженный период Холодной войны. Но что делать с мемуарами? Режим приписал антисоветские выпады Брусилова его жене Н.В. Желиховской, которая откровенно восхищалась старым режимом и была родственницей графа С.Ю. Витте. Комиссия, проводившая расследование в 1961 г., установила, что авторство соответствующих пассажей в тексте мемуаров принадлежит Желиховской. Только в конце 1980-х гг. полное авторство мемуаров было приписано Брусилову, а его отношение к революции и советскому режиму стало предметом взвешенного обсуждения{36}.
  Большинство причин стирания памяти о Первой мировой войне в России вполне ясно. Значение и смысл этого явления не столь очевидны как предмет исторического исследования в советский период и особенно в нынешней России и других местах постсоветского пространства. То, как новый режим и другие «носители» памяти подходят к вопросам о павших и к таким забытым событиям или к подавленным моментам памяти о Первой мировой войне, много скажут об их природе. Политика по отношению к памяти и смерти сможет много сказать о российской идентичности, об отношении России к другим нациям и народам (другим участникам и жертвам Великой войны), о потенциале новых форм гражданства. Будет ли продолжено молчание о павших в Первую мировую войну даже теперь, когда подготавливается почва для канонизации Николая II?


{1} Книга P. Fussel «The Great War and Modern Memory» (London, 1975) стала классической в области этой темы. Позднее изданы работы, в которых продолжено исследование национальной памяти и выискиваются черты, общие для Европы: Mosse G. L. Fallen Soldiers: Reshaping the Memory of the World Wars. New York, 1990; Eksteins M. The Great War and the Birth of the Modern Age. Boston, 1989; Winter J. Sites of Memory, Sites of Mourning: The Great War in European Cultural History. Cambridge, 1995. Во всех них нет ни слова о России и российской памяти о павших.
{2} А таких томов в действительности немало. Два библиографических справочника охватывают лишь некоторую часть их: Хмелевский Г. Мировая империалистическая война 1914-1918 гг: систематический указатель книжной и статейной военно-исторической литературы за 1914-1935 гг. М., 1936; Рутман Р.Е. Россия в период Первой мировой войны и Февральской буржуазно-демократической революции (июль 1914-февраль 1917 г.). Л.. 1975.
{3} Это нашло отражение в докладах и материалах дискуссии на конференции «Восприятие смерти в России в новейшее время», проведенной 25-26 апреля 1998 г. в Калифорнийском университете в Беркли.
{4} Московское городское братское кладбище: Опыт биографического словаря. М., 1992. С.3.
{5} Издание содержит 356 биографических справок, заимствованных из газет и журналов периода Великой войны (некрологи и наградные списки). Составители признают, что эта работа имеет незавершенный характер, и отмечают, что руководство Исторического музея пытается составить более полный список. Здесь, однако, нет упоминаний об архивных материалах, которые могли бы помочь исследователям или другим заинтересованным лицам идентифицировать или установить имена павших в Первую мировую войну (Там же. С.З).
{6} Соображения по поводу установления имен погибших в Великую войну, основанные преимущественно на британском опыте, см.: Laqeur T.W. Memory and Naming in the Great War // Commemorations: the Politics of National Identity / Ed. by J. R. Gillis. Princeton, 1994. P.150-167; Piehler K.G. The War Dead and the Gold Star: American Commemoration of the First World War// Ibid. P.168-185.
[56]
{7} Laqeur T. W. Op.cit. P. 152.
{8} Юрген Хабермас пишет: «Всеобщая военная обязанность стала оборотной стороной гражданских прав еще со времен Французской революции. Готовность сражаться и умереть за Отечество должна была доказать наличие как национального самосознания, так и республиканского согласия. Это двойное кодирование проявляется также в надписях на местах исторической памяти: камни, обозначающие вехи в борьбе за республиканские свободы, связаны с символизмом смерти мемориальных церемоний, на которых чествуются павшие на полях сражений. Этот двойной след памяти отражает двойственную природу нации – желаемой нации граждан, создающей демократическую легитимизацию, равно как и врожденной нации (Volksgenossen), нацеленной на национальную интеграцию Habermas J. 1989 in the Shadow of 1945: On the Normality of a Future Berlin Republic // Habermas J. A Berlin Republic: Writings on Germany. Lincoln, Nebr., 1977. P.172-173.
{9} Laqeur T.W. Op.cit. P.160-161.
{10} Связь между установлением имен и кладбищами и демократизацией можно уловить на британском примере в абсолютном равенстве стандартов, установленных для надгробий, и запрете без исключений на репатриацию тел. В Америке, напротив, семьям погибших разрешено просить о репатриации.
{11} State, Society and Mobilization during the First World War / Ed. by. J. Home. Cambridge, 1997. P.XIV.
{12} К сожалению, не изданы каталог или путеводитель по выставке.
{13} Jahn H. F. Patriotic Culture in Russia during World War I. Ithaca, 1995.
{14} Покровский М. Н. Империалистская война: Сб. статей 1915-1927 гг. М., 1928.
{15} Там же. С.7.
{16} Лиферов Л.П. Россия и Первая мировая война: Актуальность проблемы // Россия в Первой мировой войне: Тезисы межвузовской научной конференции. 4-5 октября 1994. Рязань, 1994. С.3.
{17} Там же. С.4.
{18} О том, как в России пытались решить вопрос об убитых во Второй мировой войне см.: Тumarkin N. The Living and the Dead: The Rise and Fall of Cult of World War II in Russia. New York, 1994.
{19} Verdery K. The Political Lives of Dead Bodies in the Postsocialist Transformation. New York, 1999.
{20} Habermas J. Op.cit. P.164.
{21} ConfinoA. Collective Memory and Cultural History: Problems of Method // American Historical Review. 1997. Vol.102. №5. December. P.1386-1403; Idem. The Nation as Local Metaphor: Wurttemberg, Imperial Germany and National Memory, 1871-1918. Chapel Hill, N.C., 1997.
{22} Wilkinson J. A Choice of Fictions: Historians, Memory and Evidence // PMLA. 1996. Vol.III. №1. January. P.80-92.
{23} Rousso H. The Vichy Syndrome: History and Memory in France since 1944. Cambridge, MA, 1991. P.219.
{24} Confino A. Collective Memory and Cultural History... P.1401-1403.
{25} Литература по этой теме весьма обширна. Несколько примеров: Rousso H. Op.cit; Herf J. Divided Memory: The Nazi Past in the Two Germanys. Cambridge, MA, 1997; Habermas J.A. Berlin Republic: Writings on Germany. Lincoln, Neb., 1997; Probing the Limits of Representation: Nazism and the «Final Solution» / Ed. by S. Friedlander. Cambridge, MA, 1992; Mitscherlich A., Mitscherlich M. Die Unfähigkeit zu trauem. München, 1967.
{26} Wilkinson J. Op. cit. P.87-88.
{27} Rousso H. Op.cit. P.219-271.
{28} HerfJ. Op.cit. P.388.
{29} Ibid. P.388-392.
{30} Geldern J.von. Bolshevik Festivals 1917-1920. Berkeley, 1993.
{31} ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.39. Л.4.
{32} Там же. Л.23об.-24.
{33} Там же. Л.24.
{34} Hagen М. von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the Soviet Socialist State, 1917-1930. Ithaca, 1990.
{35} Слезкин Ю. Брусилов: Роман. М.. 1947; Ростунов И. И. Генерал Брусилов. М., 1964; Семанов С. Генерал Брусилов: Документальное повествование. М.. 1986; Первая мировая. М., 1989; Соколов Ю. Красная звезда или крест? (Жизнь и судьба генерала Брусилова). М., 1994.
{36} Соколов Ю. Указ. соч. С. 157-162.
[57]