Для любого серьезного исследования последнего периода императорской России наследие П.А. Зайончковского имеет очень большое значение, как с точки зрения богатства и оригинальности проблематики и найденных им архивных материалов, так и в качестве методологии политической истории, которая всегда дополнялась и увязывалась им с социальными, институциональными и культурными реалиями эпохи. Многие положения работ Зайончковского, посвященных десятилетиям реформ и контрреформ, важны и для историков следующего периода русской истории и, в частности, революции 1917 г. Действительно, нельзя не признать единство периода 1855-1917 гг., единство учреждений, политической культуры и тех процессов социальных изменений, которые позволяют нам напрямую связывать, например, Великие реформы и благородные устремления Временного правительства в марте-октябре 1917 г., пытавшегося довести эти реформы до их логического завершения. Методология и работы П.А. Зайончковского позволяют нам проследить эту связь.
  Зайончковский, в частности, показал изнутри работу самодержавного правительства, министерской бюрократии и глубокое значение принципа «ведомственности», исконной борьбы ведомственных интересов в политической жизни России. Он проанализировал бюрократию и как государственный институт, и как социальный феномен и, изучив взаимосвязь этих двух ее качеств, подтвердил ее ведущую роль на последнем этапе существования Российской империи. Он также указывал на извечный конфликт между законностью и традиционалистами-бюрократами, сторонниками личной власти в различных ее формах. Многое в русской истории представлялось ему как движение к преодолению этого конфликта, к построению правового государства, как некоторое приближение к нормам гражданского общества.
[407]
  К тому же стремилось в 1917 г. и Временное правительство. Это была попытка сломить сразу и полностью гегемонию бюрократии в политической жизни России и ввести законность и самоуправление как новые определяющие конституционные начала демократической России. Как известно, попытка оказалась неудачной. Даже лучшие инициативы Временного правительства сталкивались с неумолимыми реалиями мировой войны и глубокими социальными и национальными революционными процессами, развернувшимися после февральских событий. Решить проблему бюрократии с помощью правительственных декретов оказалось непросто. Действительно, чем больше Временное правительство стремилось реформировать систему, т.е. принимать и исполнять законы, тем больше оно было вынуждено обращаться к той самой бюрократии, которую оно обещало ограничить. Чем более правительство говорило о законности, тем более оно полагалось на личную власть в ее привычных формах. И самоуправление стало обозначать создание с санкции правительства множества местных органов, которые заполняли вакуум власти и присваивали себе роль государственных учреждений, действуя от имени «демократии».
  Методология Зайончковского помогает нам понять эти процессы, отойти от принципов историографии, концентрирующей все внимание вокруг политических партий и рабочего движения, сосредоточить исследование истории 1917 г. и деятельности Временного правительства на тех нередко игнорируемых учреждениях и социальных группах, которые определяли возможность перемен. В частности, вне поля зрения исследователей 1917 г. обычно оказывались два аспекта, обратиться к которым подсказывает модель Зайончковского. Это, во-первых, массовое общественное движение низших слоев среднего класса – тех «белых воротничков» и т.п., которые в то время наводнили общественные и государственные институты (и которые, между прочим, продолжали строить уже Советское государство после Октября). Во-вторых, это зарождение в 1917 г. корпоративизма (понимаемого здесь как внепарламентская политическая борьба организованных групп интересов) – важнейшего типа политической деятельности. Влияние корпоративизма будет еще более ощутимо после Октября, в советский период.
  Перенесение центра тяжести на деятельность Временного правительства и общественное движение низших слоев среднего класса (студентов, учителей, инженеров и т.п.) продуктивно в силу обилия новых объектов исследования. Демократическая революция в 1917 г. дала множество примеров выражения общественных и групповых интересов. В данной статье исследуются некоторые из них для выяснения очертаний зарождающейся
[408]
российской демократии. В традиционных работах, посвященных фабричным рабочим, крестьянам, солдатам и матросам, не нашлось места студентам университетов и других высших учебных заведений. Это тем более удивительно, если учесть размах студенческого движения и студенческий радикализм накануне 1917 г. Описание политики Николая II не будет полным, если в нем не получат соответствующего места студенческие демонстрации и направленные против них правительственные репрессии{1}. Студенчеству как социальной группе уделялось большое внимание в советской России в 1920-е годы, когда проблемы социального происхождения, дискриминации и потенциальной оппозиции партии были очень актуальны. Исключение студенчества из истории 1917 г. показывает, насколько в традиционной историографии доминирует изображение рабочего класса и т.д.
  В 1917 г. студенты были везде: в новой милиции, в общественных комитетах и советах, и, конечно, по-прежнему в их собственных корпоративных организациях в университетах («сходки»), которые выдвигали четко сформулированные требования радикальных преобразований. Сходки начались уже в 1916 г. В своих заявлениях накануне Февральской революции студенты доказывали, что нравственное призвание и долг студенчества перед обществом невозможно выполнить в царстве бюрократии или капитализма (которые обеспечивают профессиональное продвижение учителей, докторов, юристов, агрономов, инженеров и т.д.){2}. Расхождение между идейным и нравственным самосознанием, с одной стороны, и материальными потребностями, с другой, делало неизбежным то, что армия «культурных работников» университетского уровня отказывалась от позорной «отличной карьеры» при существующем строе и превращалась в «пролетариев умственного труда». Они видели цель в том, чтобы сломать социальные перегородки и построить новую «разумную, справедливую и прекрасную жизнь». Студенты, как корпоративная группа, идентифицировали себя и с «трудовой интеллигенцией», и с «пролетариями умственного труда», как та часть широкого движения, которая должна подготовить построение социализма своей общественной и политической деятельностью.
  Студенты рассматривали свою собственную «историю» также и как часть истории интеллигенции, профессионалов и прото-профессионалов, служивших на жаловании у земства{3}. Студенты опасались потерять нравственную мотивацию перед лицом растущей профессионализации этого сословия. Земства испытывали недостаток в средствах, необходимых для выплаты жалования: бюрократия усиливалась. Решение проблемы заключалось, конечно, в демократизации земства, которая открывала
[409]
широчайшие возможности для подключения новых социальных групп к земской деятельности. Студенты должны были включиться вместе с большой частью интеллигенции во «всеобщее демократическое движение в России». Служба в земстве способствовала сохранению и развитию социальной и демократической психологии интеллигенции и гарантировала участие в важной миссии культурного и социального строительства. Этот рецепт придется весьма кстати во время революционной ситуации после февраля 1917 г. и может быть истолкован как прообраз ее деятельности в советско-большевистском государстве после Октября.
  В России во время первой мировой войны и революции 1917 г. помимо земства существовало много возможностей для студентов участвовать в социальном и культурном строительстве, в создании «нового строя». Быстро росли кооперативы, равно как профессиональные организации. Развивающийся капитализм, мир корпораций и коммерции, также нуждался в знаниях интеллигенции и не имел другого источника, откуда мог бы их почерпнуть. Работа в капиталистической фирме, в конечном счете, изменила бы ментальный кругозор молодых профессионалов и «белых воротничков». Вопрос, однако, был в том, произойдет ли эта трансформация достаточно быстро в водовороте войны и революции, чтобы обеспечить социальную базу победы капитализма. Станут ли «прислужники капитала» врагами рабочего класса (как это случилось в европейских странах) или их энергия будет направлена на построение демократии (т.е. социализма). Иначе говоря, студенческий радикализм мог быть обращен навстречу капиталистическим и либеральным структурам, но это требовало времени, а, между тем, революция, стремление к нравственному служению и корпоративные планы преобразований могли одержать верх и образовать альтернативный центр притяжения под знаменем русской демократической революции. Трудовая интеллигенция, включавшая в себя студенчество, во всяком случае представляла тогда силу, способную заставить с собой считаться, общественную и политическую силу с собственными интересами, совершенно отличными от интересов какой-либо реальной или воображаемой «буржуазии». Трудовая интеллигенция считала своим долгом (даже моральным правом) вести общество к построению нового строя. Это моральное право рассматривалось выше классовых интересов.
  Весной 1917 г. радикальные студенты организовали в Москве свои сходки, пытаясь добиться от правительства поддержки «демократии» и нового студенческого центра, который мог бы проводить кампанию против карьеризма среди своих товарищей (здесь заметно влияние кадетов и других респектабельных
[410]
либеральных партий и профессиональных групп). Они с одобрением отмечали, что студенты-медики, например, после выпуска принимали участие с правом голоса в последнем Пироговском медицинском конгрессе{4}. Весьма яркой деталью в хронике студенческого движения является радикализация позиций студентов, что проявится и в позиции низших слоев среднего класса во время революции, и в послеоктябрьском государственном строительстве при большевиках.
  Г. Черный в статье «Трудовая повинность студенчества» справедливо отмечает, что с самых первых дней Февральской революции возникла нужда в «интеллигентных» исполнителях (которая будет только возрастать) в органах продовольственного снабжения, новом производстве и многих других областях. Эта потребность в функционерах проявилась главным образом в губерниях и удовлетворялась за счет привлечения студентов. Но проблема состояла в том, что студенческая масса возвращалась к мысли о продолжении учебы, отложив в сторону свои социальные устремления. Работников явно не хватало. Автор утверждает, что «это ужасное положение вызвало впоследствии необходимость жертвенного служения студентов везде, где это было общественно необходимо в силу сложившихся обстоятельств». Выход был найден в Императорском технологическом институте и затем в Совете по студенческим делам, который ввел (временно) принцип трудовой повинности, предоставив каждому высшему учебному заведению право выбрать наиболее подходящий вид повинности. Более удачный проект возник среди студентов Коммерческого института; в соответствии с ним, простое большинство в каждом ВУЗе должно принять решение и объявить ту или иную повинность подходящей для всех его студентов. Целью этого было привлечь студентов к работе в органах продовольственного снабжения, контроля, в книгохранилищах, к канцелярской работе в государственных и общественных организациях, к обучению неграмотных поддержания общественного порядка и т.п. Каждое учебное заведение избирало также на своем общем собрании бюро, которое составляло списки наличных работников и специальностей, а также руководило распределением работ. Замечательнее всего, что, предвосхищая слово в слово позднейшие большевистские аргументы времен военного коммунизма, автор поясняет, что «некоторые назовут это героическим методом, но опыт показывает, что по собственной воле работать не будут; некоторые скажут, что принудительная природа труда не демократична, но это совершенно неверно, поскольку повинность сама исходит от нас же, снизу». Он добавляет: никто не может отказать ся от обязанностей, если он признает законность правительства. В
[411]
пока их представления об обязанностях, нерыночном пути, «демократизации» сверху составят программу другого революционного правительства. Вторая проблема, которую следует здесь рассмотреть, это отношение Временного правительства к Думе и парламенту. В целом это отношение было достаточно двойственным. Кадеты и такие лидеры прежних Дум, как М.В.Родзянко и Д.И.Шаховской, выдвигали в марте и апреле различные планы реанимации IV Думы с включением в нее депутатов трех первых Дум. Правительство, однако, отклонило идею восстановления Думы, предпочитая этому идеал Учредительного собрания. Тем не менее, оно видело необходимость в некоторого рода законодательном или хотя бы совещательном органе, который мог бы уравновесить влияние Советов. Правительство рассматривало Думу с ее опытным составом и отработанными процедурами как основу для создания в будущем подобного учреждения. Оно предоставило думцам возможность собираться на частные совещания и иногда консультировало их членов.
  Все левые партии, выдвигавшие в своих программах лозунг Учредительного собрания, в то же время поддерживали возникновение Советов как альтернативной формы парламентаризма. Существовал план превратить центральный Совет рабочих и солдатских депутатов в народный парламент, в который затем войдут и представители других групп. Лидеры Совета отвергли эту идею, аргументируя тем, что Совет является не парламентом в старом смысле, а «исполнительным учреждением». С другой стороны, Советы рассматривались большей частью левых лидеров как временный классовый орган, который будет распущен после созыва Учредительного собрания и создания системы местного самоуправления. Петроградский Совет и его Исполнительный комитет вели себя подобно парламенту лишь в самые критические моменты кризисов 1917 г.
  В конечном счете это корпоративное понимание парламентаризма воплотилось в различных совещательных органах, созывавшихся в конце лета и осенью 1917 г., чтобы обеспечить поддержку правительства. Московское Государственное совещание и Демократическое совещание представляли собой форумы, которые способствовали объединению широкого демократического блока. Лидеры московских деловых и общественных кругов, такие как С.Н. Третьяков и М.А. Караулов, желали, чтобы в дальнейшем Московское Государственное совещание превратилось в постоянный парламент, принимающий законы по ключевым вопросам и консультирующий правительство. Но А.Ф. Керенский отказался от этого, предпочитая план Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих и крестьянских депутатов, т.е. обеспечить поддержку правительства с
[412]
помощью механизма Демократического совещания, созванного на основе Демократической группы Московского Государственного совещания (без его левых и правых флангов) и ее Декларации от 14 августа. Демократическое совещание не включило цензовые элементы, чьи социальные и политические интересы будут позднее представлены в Совете Республики, или Предпарламенте. Таким образом, само Временное правительство крайне себя ослабило, возложив все свои надежды на Учредительное собрание и не сумев в течение 1917 г. создать на коалиционной основе работоспособный парламент.
  Точкой опоры при обсуждении проблемы парламентаризма и корпоративизма, как и истории Временного правительства, должен стать роспуск Учредительного собрания – почти мифологического символа демократических надежд Февральской революции. О значении Учредительного собрания писали, не жалея чернил. При этом очень важно понимать, что различные социальные группы и партии, действовавшие в 1917 г., придавали Учредительному собранию собственный смысл и связывали с ним собственные ожидания, исходя из своего опыта, идеологии, задач и т.д. Достаточно сказать, что архивные материалы, оставленные комиссиями и другими правительственными учреждениями, которым было поручено проведение выборов, подтверждают мнение, утвердившееся в историографии, что выборы (проведенные лищь в ноябре-декабре, после свержения Временного правительства) были вполне честными и достаточно организованными, хотя проведение таких выборов в сельских районах обширной империи во время войны и революции сталкивалось с техническими и другими различного рода трудностями. И могло ли быть иначе – в силу состояния губерний, повсеместного изнеможения народа и казавшегося бесконечным топтания государственной власти, чему способствовали и Временное правительство, и советы. Архивные данные показывают, что местное население и чиновники были заняты созданием земельных и продовольственных комитетов, волостных земств и т.п., поэтому на местах нередко, как и прежде, просто выдавали мандат кандидату. Более того, не ясно, хорошо ли был продуман Временным правительством план (или планы), определяющий процедуру заседаний и полномочий нового Собрания.
  Изучение деятельности Временного правительства заставляет вникать во множество перипетий политики и ведомственной жизни, во множество изолированных и, по-видимому, независимых друг от друга вещей. Традиционные российские формы «ведомственности», обособленности, изолированности, автономности, закрытости учреждений прочно сохранились на протяжении всех восьми месяцев российской демократической революции.
[413]
Ведомственная жизнь в ряде учреждений была несколько расширена, благодаря политизации, но следует отметить, что политика, административные меры, попытка вести дела в соответствии с потребностями войны и революции были неотделимы от функционирования различных групп министерской бюрократии. Следует отдельно сказать о министерствах путей сообщения, юстиции, внутренних дел, торговли и промышленности, финансов, народного просвещения и т.д. Когда тот или иной круг вопросов не имел правового регулирования, создавалось новое министерство или межведомственный комитет: Главный экономический комитет, для координации экономической политики и «планирования», Государственный комитет народного просвещения, Главный земельный комитет, Министерство вероисповеданий, первый опыт создания отдельных ведомств культуры и национальной политики (оба были сразу же созданы большевиками после Октября на основе наработок Временного правительства). Временное правительство создало Министерство труда, где преобладали меньшевики, и передало Министерство земледелия социалистам-революционерам. И, действительно, как и при царе, министерства отвечали за определенные социальные сферы. Так, Министерство торговли и промышленности занималось предпринимательскими группами, Министерство финансов – банковскими кругами. В России мелкая, включая кустарную, средняя и тяжелая промышленность входили в ведение различных министерств. Сейчас это не кажется большим отличием от опыта европейских государств начала XX века. Однако остается фактом существование огромного бюрократического (в министерствах) и культурного (среди самих групп) сопротивления слому социальных, экономических, правовых и культурных барьеров, становлению общего рынка, определяющего политику экономического развития и т.п.
  Но кто в целом руководил жизнью новых граждан новой демократической России? Это проясняет деятельность нескольких министерств Временного правительства. Здесь более чем где-либо, ведомственность проявила свою магическую силу, поскольку теперь чиновниками многих министерств руководили партийные лидеры, разрабатывавшие и осуществлявшие, или старавшиеся осуществить, политику, направленную на установление «нового строя». Чаще всего, конечно, это предполагало поиск такой политики, которая способна преодолеть ставший, казалось, вечным кризис, охвативший в 1917 г. все стороны русской жизни. Можно обратиться к источникам по истории министерств юстиции, путей сообщения, внутренних дел, земледелия и т.п. и установить, как кажущиеся независимыми и обособленными потоки напряженной правительственной
[414]
деятельности определяют сферы, или целые миры большого революционного процесса. Министерству внутренних дел и Министерству юстиции были поручены разработка и проведение преобразования старого порядка в новый, т.е. переход от бюрократической администрации к демократическому самоуправлению, от бюрократической юстиции и разнородного законодательства к единой законности. Там политики играли большую роль, чем в более специализированных министерствах. За идеологическую надежность, а также за прошлые заслуги и деятельность «старорежимным» чиновникам и юристам, сохранившим свои места в 1917 г., полагался повышенный оклад.
  Можно привести два характерных эпизода. Во-первых, это история Министерства юстиции при Временном правительстве, которая обнажила идеологический и юридический конфликт, присущий «новому строю», – между «новым» и тем, что отрицательно оценивалось как пережитки старого порядка. Во-вторых, это попытки Временного правительства с помощью Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений старого порядка создать и распространить в обществе как можно шире представление о преступности чиновников и руководителей «старой России», несоответствии их действий существовавшим законам. Нет необходимости говорить, что для самого Временного правительства последовательность в отношении к закону, законности, юриспруденции и т.п. оказалась далеко не простым принципом, не выдержавшим натиска эпохи.
  Это прослеживается, в частности, по воспоминаниям такого чиновника-идеалиста, как молодой князь С.Е. Трубецкой, который после службы во время войны в Земгоре работал в ряде ключевых комиссий Временного правительства. Он «из первых рук» дает характеристику князю Г. Львову, которого находит более подготовленным для дореволюционной общественной деятельности, чем для роли премьер-министра и министра внутренних дел. Трубецкой работал в Ликвидационной комиссии по делам Царства Польского, Главном земельном комитете, а также в учреждении, на которое была возложена разработка нового закона о старообрядцах. Всякий раз принципиальные вопросы, включая те, по которым комиссией уже были приняты постановления, заново пересматривались в кулуарах Временного правительства, причем часто в прямо противоположном духе. Тайные замыслы, соображения идеологии и целесообразности, различные влияния получили преимущество перед нормальной работой правительства, так что Трубецкому, как и многим другим, пришлось его покинуть. Как показано выше, Временное правительство избегало парламентской политики. Вместо этого была создана юридическая
[415]
комиссия, где преобладали кадеты – правоведы и профессора; она функционировала как теневая законодательная власть, одобрявшая законопроекты, с марта по октябрь 1917 г. Делопроизводство этого учреждения особенно ярко демонстрирует, насколько юристы были оторваны от социальных и политических реалий того времени. К примеру, в сентябре и октябре юридическая комиссия собирала одно заседание за другим, чтобы обсуждать самые тривиальные законы. Отношение Временного правительства к закону показывает и деятельность Министерства юстиции в области борьбы со шпионажем, и работа Чрезвычайной комиссии по расследованию преступлений царского режима, которая имела целью покарать старорежимных чиновников за преступления против народа и собирала для этого огромное количество показаний бывших высокопоставленных деятелей. Однако комиссией было поднято слишком много политических вопросов, которые не могли быть разрешены в соответствии с либеральным идеалом законности, которого придерживались ее члены. Задача доказать вину в соответствии с прежними законами оказалась тяжелой, механизм правосудия работал медленно и ожидавшегося воздействия на общественное мнение не получилось.
  Представление о деятельности Министерства юстиции дают воспоминания А.А. Демьянова, члена партии народных социалистов, которого А.Ф. Керенский ввел в министерство в середине марта. Демьянов пришел в Министерство прямо из Петроградского Совета, одним из первых членов которого он был. Став комиссаром Литейного проспекта, он заявил, что входит в Совет «персонально», а не как член партии. По утверждению Демьянова, Керенский стремился привлечь в Министерство юстиции известных общественных деятелей, выдвинутых различными организациями, которые могли бы помочь формированию общественной поддержки Временному правительству. Несмотря на проблемы, возникавшие оттого, что так называемые народные представители не всегда оказывались деловыми и компетентными людьми, по мнению Демьянова, такая политика себя оправдывала. К примеру, Керенский пригласил А.С. Зарудного и попросил дать ему рекомендацию у Петроградской коллегии адвокатов. Это непосредственно связало чисто бюрократический мир Министерства юстиции с находящейся вне его профессиональной организацией. Московский юрист Тесленко был назначен, при участии Демьянова, на должность второго товарища министра юстиции. Демьянов же стал директором второго департамента Министерства юстиции, отвечавшего за назначение судей по всей России. Керенский советовал ему не быть мягким, полностью вычистить Министерство юстиции, напоминая Демьянову, что его предшественник [416]
был старорежимным карьеристом, часто выступавшим против адвокатуры. Демьянов сетовал на тяжелое бремя, связанное с «чисткой» щегловитовского Министерства, которая затруднялась из-за принципа несменяемости судей.
  Трудности были связаны и с тем, что молодые талантливые юристы (либералы и радикалы) предпочитали службе в Министерстве юстиции частную практику и адвокатуру. Демьянов презрительно называл таких юристов «обывателями», честолюбцами, желающими многого, но далеко не всегда достаточно квалифицированными. Демьянов особенно жаловался на вялость и неумелость, с которыми новое министерство билось над различными проектами реформ. Прежде всего это касалось комиссии А.С. Зарудного, занимавшейся пересмотром Судебных Уставов 1864 г. Временное правительство хотело создать единую для всех граждан судебную систему, но оказалось неспособным сделать это, в силу чего в значительной степени утратило поддержку многих русских юристов. По мнению Демьянова, Зарудный излишне почтительно относился к устаревшим формам и неохотно шел на перемены в сфере, связанной с именем его отца, С.И. Зарудного — «главного архитектора» законодательства 1864 г.
  Когда Керенский стал премьер-министром, он назначил министром юстиции Н.А. Переверзева, присяжного поверенного, занимавшего до этого пост прокурора Петроградской судебной палаты. Он быстро добился известности, освободив нескольких царских министров и без применения силы положив конец восстанию против Временного правительства в Кронштадте. Демьянов был приятелем Переверзева, и последний вскоре назначил его одним из товарищей министра юстиции, хотя, очевидно, что Демьянов не считал Переверзева соответствующим его высокой должности (он считал его слишком недоброжелательным и бестактным).
  При Керенском и позже, при Переверзеве, Министерство юстиции включилось в деятельность контрразведки и в другие формы полицейской деятельности, находившиеся прежде в ведении Министерства внутренних дел. Отвечать за обыски и аресты «в административном порядке» было довольно неловко для этой ветви нового демократического правительства. Министерству не удалось закрепить эти свои функции, а также провести ряд других важных для министерства законопроектов через Совет министров, где, по-видимому, Переверзев веса не имел. Переверзев усвоил надменный тон по отношению к юристам и профессорам, привлекавшимся в комиссию по пересмотру Уставов 1864 г., давая им почувствовать, что они призваны служить ему, а не порученному им делу. Переверзев начал избегать консультаций с Демьяновым по поводу тех или
[417]
иных решений, не желая, по-видимому, слышать его возражений и критики.
  Главной принципиальной проблемой был вопрос о несменяемости судей — один из ключевых моментов судебной реформы 1864 г. Демьянов в значительной мере отвечал за политику Министерства юстиции, а, следовательно, и Временного правительства в этом вопросе. Он склонялся в пользу сохранения несменяемости, но полагал, что необходимо отменить ее «временно», для чистки судебного аппарата от худших представителей старого порядка. Многие высшие чиновники Министерства юстиции соглашались с этим, но комиссия по судебной реформе (за исключением будущего министра юстиции П.Н. Малянтовича) стояла за сохранение несменяемости. Демьянов понимал, что не может использовать комиссию для легитимизации желаемой чистки, но что (как и в случае с тщетными попытками Временного правительства преследовать царских министров, используя дореволюционные законы) данный его план создавал прецедент своего рода идеологического ценза – приостановки важнейшего начала, сильно подрывавшей законность, которой так желало Временное правительство. Была разработана громоздкая процедура для рассмотрения каждого случая обвинения судьи в нарушении дореволюционных правовых и процессуальных норм. Архивные источники показывают, что по большей мере эти разработки потонули в море переписки и документации и лишь малая их часть была использована до Октября{5}.
  Схожий принципиальный вопрос возник по поводу мировых судов – низшей судебной инстанции, введенной в ходе судебной реформы 1864 г. Популярное учреждение, вводившееся не без трудностей, стало одним из основных каналов, по которому в русском обществе распространялись принципы законности и в котором выражалось новое правовое сознание. Керенский (которого Демьянов особенно высоко оценивает за принятие быстрых и дельных решений) лично ввел в мировых судах, состоявших теперь из судьи и двух заседателей, новое «революционное» правосудие. Вердикт мирового судьи считался окончательным и обжалованию не подлежал. Но эти трибуналы приняли множество спорных решений, в силу чего оказался необходимым пересмотр Министерством юстиции настоящей процедуры судопроизводства.
  Другой важнейший принцип был поставлен под угрозу комиссией, сформированной в Министерстве внутренних дел и уполномоченной производить конфискации для так называемых «общественных и правительственных нужд». В ряде случаев мировые суды защищали собственников, когда те жаловались на конфискацию правительством их домов. Демьянов выступал
[418]
на стороне мировых судов против комиссии Министерства внутренних дел и сравнивал присвоение зданий Московским комитетом общественных деятелей и другими подобными организациями с совершенно незаконным большевистским захватом особняка Кшесинской и виллы Дурново (двух знаменитых мест, где большевики, щеголяя своей безнаказанностью, создавали свои штабы и центры){6}. Все это вновь способствовало росту в России ощущения беззакония, ощущения того, что правительство не в состоянии защитить личность и собственность, что по крайней мере часть правительства фактически готова к тому, чтобы упразднить собственность (как, например, В.М. Чернов из Министерства земледелия).
  Таким образом, гражданские демократические учреждения, созданные Февральской революцией, все более становились тем местом, куда обращались с ходатайствами по всевозможным общественным надобностям, для разрешения конфликтов, причем эти учреждения действовали совершенно независимо от того, что провозглашали кадетские юристы и профессора в Юридическом совете Временного правительства или Министерстве юстиции. Высшие круги Временного правительства проповедовали законность в духе новейшей европейской юриспруденции, тогда как обыватели, или «демократические» слои, как еще называли эту часть общества, принимали свои собственные правила и решения. Результатом, согласно архивным материалам, было сильнейшее потрясение общественного здания.
  Возможно, величайшим фиаско Переверзева было дело об измене Ленина, именно оно в конечном счете привело его к падению и назначению министром юстиции И.Н. Ефремова. Демьянов полагал, что Ефремов не был пригоден для такого поста и занял его исключительно благодаря своей популярности и весу в партии. Ефремов предоставил вести дела товарищам министра, сознавая свою некомпетентность, и покинул это место в августе, освободив его для А.С. Зарудного.
  Это был человек с твердыми, независимыми убеждениями, бывший присяжным заседателем на процессе Бейлиса, избегавший партий до тех пор, пока членство в одной из них не стало необходимостью, после чего он примкнул к народным социалистам. Зарудный пытался навязать министерству свою собственную деловую этику, но не понимал «министерской культуры», и поэтому чиновники, как правило, его недолюбливали. К примеру, по делу В.А. Сухомлинова Зарудный пришел к «сумасшедшей» идее привлечь второго обвинителя, взяв его из публики. При Зарудном его Министерство выступало против политики Министерства земледелия, санкционировавшего произвольные действия (обычно захват земли) земельных комитетов. [419] Демьянов был недоволен тем, что при Зарудном Министерство юстиции уделяло много времени второстепенным вопросам, таким как новый закон о печати, не умея в то же время создать закон, который мог бы вполне гарантировать неприкосновенность личности. Зарудный полагал, что это уже достигнуто, но впоследствии поручил Демьянову подготовить проект, который, однако, был похоронен на совещании Временного правительства. Тем не менее Зарудный целиком и полностью согласился с предложением Демьянова упразднить отделение контрразведки Министерства юстиции, которое с момента своего создания не имело юридической базы. Позже, во время Демократического совещания, в сентябре, Демьянову было дано задание (возможно, ему это неофициально предложил М.И. Терещенко) разработать проект постоянного народного парламента (для чего это делалось – загадка, т.к. это свидетельствовало о нарушении Временным правительством публично данного обещания созвать Учредительное собрание). Впоследствии Временное правительство без консультаций с Министерством юстиции воспользовалось собственным проектом «парламента», создав Совет Республики, или Предпарламент, целью которого было обеспечить поддержку последней коалиции Временного правительства и чьи заседания в октябре 1917 г. служат доказательством падения авторитета правительства накануне захвата власти большевиками. Фактически, это учреждение с его бесконечными дебатами о войне и мире, экономическом кризисе и т.д. стало последним отголоском русской демократической революции.
  В сентябре, когда Демьянов исполнял обязанности министра юстиции, он участвовал в обсуждении важных вопросов. Одно из них – арест Л. Троцкого: Демьянов выступил сторонником его освобождения, когда Троцкий представил доказательства того, что он не прибегал к угрозам физической расправы над Керенским. Демьянов открыто заявил, что не считает возможным для министра юстиции арестовывать кого бы то ни было за политические идеи. Министр внутренних дел А.М. Никитин был раздосадован этим и сослался на прежнюю договоренность с Зарудным о том, что МВД должно информироваться об освобождении потенциально опасных политических деятелей. Демьянов в ответ заявил, что Зарудный никогда не говорил ему об этой договоренности. Керенский, который никогда не был удовлетворен Демьяновым (исполнявшим обязанности министра юстиции), заменил его в это время присяжным поверенным, московским общественным деятелем (и меньшевиком) П.Н. Малянтовичем. Демьянов также не одобрил этого назначения, так как Малянтович отказался принять меры во время незаконного захвата отеля
[420]
«Дрезден». Малянтович обладал большим умом, но ничего не знал о работе Министерства юстиции. Впоследствии он попытался прекратить судебное преследование большевиков, в котором видел только политическую подоплеку. Демьянов возразил, что Министерство преследует большевиков не за их идеи, а за их действия, которые явно направлены на разрушение политического строя. После рассмотрения доказательств вины большевиков Малянтович нарушил обещания трем своим товарищам министра и освободил нескольких арестованных без дальнейших консультаций. Товарищи подали в отставку, после чего министр нарушил и другое соглашение с ними, которое заключалось в опубликовании в прессе полного отчета о деле и в принятии Малянтовичем на себя полной ответственности за этот поступок. Малянтович прибавил к публикации объяснительную записку товарищей министра, которых он затем оставил на своих должностях, заявив, что сам уходит в отставку.
  В конце своей деятельности – во Временном правительстве Демьянов убедил Малянтовича войти в комиссию по составлению проекта Основных Законов для будущего Учредительного собрания. Комиссия была создана, и на первом же заседании стало ясно, что после восьми месяцев революции и разрушения империи и государственности образ мыслей членов комиссии не продвинулся далее принципа сильного централизованного Российского государства. Кроме Демьянова и еще двух-трех других не согласных с общим мнением голосов, иной поддержки федерализма или широкого осуществления самоуправления для национальных меньшинств среди членов Комиссии не было.
  Не менее существенна была роль Министерства путей сообщения. Оно находилось на перекрестке различных направлений борьбы за создание нового государства и «нового политического строя». Железные дороги были в центре военных проблем и общественного строя в целом, без них не могли быть преодолены продовольственный, топливный и промышленный кризисы. В течение февральских дней контроль за железными дорогами был решающим в вопросе о власти, как для Николая II, поезд которого переводился генералами с одного запасного пути на другой, так и для думских лидеров.
  Комиссар железных дорог Временного комитета Государственной Думы А.А. Бубликов очень скоро передал бразды правления члену первого состава Временного правительства левому кадету Н.В. Некрасову. Деятельность последнего в Министерстве путей сообщения – одна из замечательных страниц в истории Временного правительства. Окончив в 1902 г. Институт инженеров путей сообщений, Некрасов, как известно, имел связи с Керенским и другими лидерами Петросовета через тайные [421]
масонские ложи. Это в целом объясняет его поворот влево, его близость к советскому руководству в 1917 г. и готовность в августе и сентябре к созданию демократического блока, или коалиции, которая включила бы наиболее умеренных левых и демократов-центристов из числа кадетов и организованной буржуазии. Не следует забывать, что Некрасов остался в Советской России служить новой власти; он занимал целый ряд постов вплоть до конца 30-х годов, когда его кадетское и правительственное прошлое стало причиной его гибели.
  Некрасов пришел в Министерство путей сообщения в марте 1917 г. с программой, которая включала как структурную реформу министерства, так и желание использовать его как средство создания политической опоры среди населения{7}. Как уже говорилось, опора для политика состояла тогда по большей части не в партии или парламенте, а в государственных или квазигосударственных (то есть общественных) структурах. Некрасов намеревался демократизировать Министерство и железные дороги путем привлечения общественных организаций и комитетов железнодорожных служащих к управлению дорогами и к другим министерским делам, повышения материального обеспечения служащих и рабочих и планирования будущего железнодорожного строительства. В одной из своих первых речей Некрасов убеждал, что нельзя винить в железнодорожном кризисе революцию и ее сторонников. Вместо этого он винил войну и заявлял, что необходимо вернуть с фронта подвижной состав, мобилизовать рабочих на железные дороги и создавать ремонтные мастерские. Некрасов оправдывал низкое качество угля и повышение его цены. Он провозгласил, что Особое совещание по транспорту уже является фактически общественной организацией и что он ожидает решения его судьбы Временным правительством. Некрасов обманулся в своей наивной вере, когда говорил, что «почти везде» управляющие железными дорогами «симпатичны» новым комитетам железнодорожных рабочих и служащих. Он упразднил комитеты безопасности на железных дорогах и восстановил на работе всех рабочих и служащих, уволенных по политическим причинам при прежней власти. Он создал комиссию под председательством АА. Добровольского для разработки нового устава железнодорожной службы на новых демократических принципах.
  На заседании Особого совещания по транспорту он представил свой план реорганизации Министерства, который предусматривал включение общественных организаций и профсоюзов в систему функционирования министерства. Он также объявил, что Министерство будет прислушиваться к нуждам частных железных дорог и учредил комиссию по материальному снабжению железнодорожных служащих. Позднее в марте Некрасов
[422]
поехал на места и произнес речи (23 марта) в Москве в Комитете общественных организаций (местный официальный орган власти Временного правительства) и в транспортном отделе Земгора. Он начал со стандартных полемических (времен Прогрессивного блока) выпадов в сторону прежнего режима, обвинив его в тупости, малодушии и измене, высказав надежду, что они будут немедленно наказаны по закону. По словам Некрасова, российская революция породила невиданный в истории дух единства и быстро развивается в направлении Учредительного собрания и демократической республики. Говоря на языке вполне чуждом «буржуазии» (в представлении интересов которой большевики и некоторые другие обвиняли его), Некрасов заявил, что экономические требования рабочих не страшны: они должны с готовностью учитываться новой государственностью, поскольку она базируется на «организованных силах демократии». Некрасов призывал рабочих и служащих организовываться и заявил, что только их энтузиазм и сознательные усилия могут повести Россию далее по верному пути. Некрасов раскрыл свою веру в «государственные инстинкты» народных масс. Те же идеи он повторил на собрании железнодорожных служащих 24 марта. Для Некрасова министерства были опорой Временного правительства, организаторами общественного мнения, основой для организации демократии снизу. Он напоминал своим слушателям о плохом положении при прежней власти и обещал, что Министерство будет снабжать рабочих и служащих продуктами питания и оказывать другую материальную помощь. Министерство путей сообщения стало проводником революционных изменений, политическим арбитром, законодателем нового строя. В своей идиллической речи Некрасов заявил, что русский народ может творить чудеса и что он верит в способность русских солдат и народа самоорганизовываться и совершать подвиги, на которые не способен ни один народ.
  Некрасов реализовал в Министерстве путей сообщения свое понимание гласности{8}. 27 марта он распорядился, чтобы любой принятый акт министерства посылался для публикации в газетах. Он также способствовал децентрализации своего ведомства, предоставив больше прав начальникам государственных железных дорог и расширив рамки компетенции директоров частных железных дорог{9}. На Специальном совещании по транспорту Некрасов защищал самоуправление союзов и комитетов, созданных на железных дорогах, заметив, что старый режим насаждал покорность и сводил к нулю любой успех, не доверяя общественным силам. Такой уклон по направлению к «демократии» давал министерскую санкцию на создание многочисленных комитетов, которые росли, как грибы вдоль железнодорожных
[423]
линий (что расстраивало некоторых старых управляющих и специалистов, в том числе хорошо известного Е.П. Шуберского, который вскоре подал в отставку). Некрасов разработал также план создания института железнодорожных комиссаров. Это был самый демократичный его шаг, так как он имел в виду общественных активистов, которые должны были взаимодействовать с дирекцией государственных и частных железных дорог по таким вопросам, как зарплата и трудовые споры, участвовать в принятии решений. Хотя комиссары не имели исполнительной власти, им отводилась роль народных контролеров. Некрасов хотел расширить эту форму низового «общественного» министерского контроля и за частными железными дорогами, которые, как он полагал, были слишком необъективны в отношениях с рабочими и в назначениях на должности. Улучшения положения предполагалось добиться путем министерского вмешательства – один из примеров действий Временного правительства, направленных против частного сектора. В ответ владельцы железных дорог создали Союз по защите своих интересов от государства, которое в принципе должно было бы само их защищать.
  В циркуляре от 27 мая Некрасов объявил о начале новой эры в развитии железных дорог, о ликвидации управленческой иерархии и прекращении репрессий. Он одобрил создание комитетов и союзов на железных дорогах и обещал установить дружественные отношения между администрацией и работающими. Некрасов повысил статус Всероссийского Союза железнодорожных рабочих, приказав администрации согласовывать свои действия с Союзом и потребовав, чтобы все запросы министерства проходили через Союз. Указ имел целью провести революцию на железных дорогах. Юридически исполнительные полномочия оставались за администрацией, но, если Союз не был согласен или был неудовлетворен ее решением, он мог обращаться или направлять жалобы Временному правительству. Союз утверждал все кадровые перестановки, включая увольнения и переводы. Нет необходимости останавливаться на том, что большая часть администрации с возмущением встретила этот циркуляр, который обнаружил весьма сомнительную связь между русской бюрократией и демократической революцией 1917 г. Это один из примеров трудностей, сопутствовавших правящей либеральной демократии после Февраля.
  5 июня Совет частных железных дорог направил Временному правительству письмо, в котором анализировалась его политика в отношении железных дорог за первые три месяца революции. Совет возражал против политического курса и требований Некрасова, утверждая, что они ведут к дальнейшему разрушению отрасли и беспорядку. Министерство позволяет деструктивную [424]
критику со стороны союзов и комитетов, которые не имеют юридической или материальной ответственности, и открывает двери экспериментам по коллективному управлению, что является беспрецедентным в мировой истории. И все это в сфере, имеющей огромную государственную важность. Частные железные дороги были вынуждены теперь или не повиноваться государству, или нарушать свои собственные уставы. Способные люди уходили со службы на железных дорогах из-за правительственной политики (а скорее из-за отсутствия всякой политики или руководства), словом из-за положения, при котором нормальная работа была невозможна.
  Некрасов отстаивал свою позицию в долгой речи, опять заявляя, что его система решает трудовые споры и что общественный контроль и совместное участие необходимо при создании «нового строя»{10}. Летом 1917 г., однако, на первое место вышли споры и отношения между правительством и Всероссийским Исполнительным Комитетом железнодорожников (ВИКЖель). Интересно, что ВИКЖель как корпоративный орган, выражавший коллективные интересы служащих и рабочих, просуществовал дольше, чем само Временное правительство, и как профсоюз стал одним из посредников в передаче государственной власти в ходе Октябрьской революции и на первом этапе большевистского государственного строительства.
  Другой замечательный орган Временного правительства, который призван был в усовершенствованной форме играть ведущую роль в послеоктябрьском советском государственном строительстве, – это Экономический совет. Он был создан в июле-августе 1917 г. как координирующий и планирующий орган в экономике не только революционного и военного времени, но и для послевоенной демобилизации и реконструкции. Здесь ведомственность и экономические причины корпоративизма прослеживаются наиболее четко. На заседаниях Совета каждое из министерств, имеющих отношение к экономической сфере, заявляло о своих интересах и пыталось представить их как общенациональные{11}. П.И. Пальчинский от имени Министерства торговли и промышленности излагал общее видение регулируемого капитализма. Он обвинял Министерство финансов в задержке с принятием нового более либерального закона об акционерных компаниях и корпорациях. Министерство финансов критиковало дорожные компании за стремление к наращиванию капиталовложений – просто потому, что это отвлекало капиталы от выпущенного его Министерством многотиражного «Займа Свободы». Пальчинский (который тоже, к слову, состоял потом на службе у Советской власти) продолжал говорить о необходимости организации и объединения торговых и коммерческих слоев силой, если таковая понадобится{12}.
[425]
  Эта точка зрения была вновь подтверждена в другом докладе Министерства торговли и промышленности, представленном И.А. Прилежаевым, где говорилось о необходимости законодательного оформления торгово-промышленных палат взамен старых бирж. Другие ведомства имели другой взгляд на торговое законодательство, что и обсуждалось на специальном заседании Экономического совета. По словам Прилежаева, центральным моментом в области законодательства о внутренней торговле является пересмотр торгового кодекса. При старом режиме все дела кооперативов находились в ведении Министерства внутренних дел, которое было традиционной опорой землевладельческих и сословных интересов, игнорировало экономические требования кооперативов. Министерство торговли и промышленности подготовило общий закон о кооперативах при участии ученых и самих кооператоров, в добавление к законодательству об акционерных обществах. Прилежаев опять доказывал, что Министерство финансов было против увеличения частных капиталов. Новое Министерство труда, «меньшевистское» Министерство, не отставало в своем стремлении приспособиться к традициям российской министерской бюрократической культуры, принципам ведомственности и стремлении выражать корпоративные интересы. Все это ясно проявилось в докладе П.И. Колокольникова, который четко выразил «интересы труда», противостоящего капиталу. Он доказывал необходимость расширения государственного аппарата в сфере труда и, в частности, аппарата самого Министерства труда, включая трудовых комиссаров. На это Н.Ф. фон Дитмар заявил ему в резком тоне, что Министерство труда должно заниматься проблемами производительности труда и устранения причин стачек, а его законодательные предположения игнорируют позицию промышленников.
  На пятом заседании Совета Л.А. Устюгов представил список пожеланий Министерства путей сообщения: 1) трудовой вопрос; 2) обеспечение железных дорог топливом, металлом и финансами; 3) обеспечение железнодорожных служащих продуктами питания, одеждой и обувью; 4) реформа бюджетной системы; 5) ликвидация зависимости железных дорог от Государственного контроля и Министерства финансов; 6) урегулирование взаимоотношений администрации и комитетов служащих. Пальчинский, в свою очередь, привел убедительное доказательство, что вопрос продуктивности труда является не только вопросом продолжительности рабочего времени и зарплаты, но непосредственной производительности труда. Для Пальчинского, выступавшего с позиции «государственных интересов», эффективность была такой же важной проблемой, как и размещение [426]
рабочей силы. Он призвал также уделить должное внимание вопросам потери рабочего времени и организации труда.
  На шестом заседании Совета помощник морского министра утверждал: все предыдущие доклады показали, что основные причины кризиса заключались в вопросах труда и транспорта и что, следовательно, Экономический совет должен предпринять следующие шаги: Временное правительство объявляет о введении восьмичасового рабочего дня и обязательных сверхурочных часах на период ведения войны, там, где это необходимо; обязательные сверхурочные часы устанавливаются по соглашению между Министерством труда и Военным министерством. По мнению военного ведомства, политика государственной власти, направленная на жесткое принудительное разрешение социального и экономического кризиса в России, стала бы ответом на все вопросы. Помощник морского министра также отстаивал введение суровых наказаний за нападение на технический персонал на всех предприятиях; такие нападения должны рассматриваться как нападения на должностных лиц при исполнении ими своих служебных обязанностей. Государству следовало бы объявить, что новое трудовое законодательство, введенное Министерством труда, не будет реализовываться в полной мере вплоть до улучшения экономической ситуации. Необходимо также требовать немедленного исполнения закона о фабричных комиссарах, изданного Особым совещанием по обороне.
  Что касается транспорта, то правительство декларировало необходимость экстраординарных мер и заявляло железнодорожным рабочим, что судьба страны и революции в их руках. По мнению Морского министерства, вмешательство железнодорожных комитетов в дела администрации было преступлением.
  Ответственные лица должны были быть назначены везде, где их еще не было, а на важнейшие железнодорожные пути необходимо направить облеченных всей полнотой власти комиссаров. Эти комиссары, подчинявшиеся только Министерству путей сообщения, были уполномочены менять и перемещать управляющих, а также распускать комитеты. Наказания за срыв железнодорожных предписаний следовало усилить, а в крупных железнодорожных пунктах создавать революционные суды. Ремонт должен стать важнейшим государственным приоритетом, к нему необходимо привлекать все машиностроительные фабрики. Морской министр рассматривал и возможность применения реквизиций материалов и принудительной мобилизации рабочей силы (хотя каждый такой мобилизованный гражданин должен был получать справедливую зарплату). Правительственные комиссары могли бы также реквизировать [427]
любое транспортное средство. Вмешательство и посредничество правительства должно стать обязательным, чтобы рабочие чувствовали, что правительство защищает их (чего в настоящем они явно не ощущали).
  Остаток своего короткого существования Совет был занят обсуждением плана, предложенного учрежденным тогда Главным Экономическим комитетом по организации поставок и снабжения (этот проект возник как следствие постановления Экономического совета). Главный Экономический комитет должен был исполнять функции Особого совещания по обороне, воплощая собой прочный союз государственной бюрократии и общественных организаций. На местах новый аппарат снабжения должен был иметь реальные права, местные общественные группы и организации могли обращаться к этим новым органам со своими нуждами. Архивные данные ясно показывают, что на местах экономические решения уже осенью 1917 г. были в руках огромной нестройной массы финансируемых государством микроинститутов. Логическим завершением этой линии была милитаризованная, бюрократизированная экономика военного коммунизма послеоктябрьского периода. Ведомства торжествовали, поскольку уже проникли на средние и низшие уровни. Их упорная борьба будет доминировать и в раннее советское время, в 20-е годы.
  В Экономическом совете лишь несколько голосов раздалось против этого принципа. Профессор Л.Б. Кафенгауз говорил о странной ситуации, когда Министерство продовольствия получило главную роль в распределении ткани. Председатель Совета согласился с этим, заявив, однако, что ситуация временная, потом же новые земства разграничат подобные функции совместно с местными комитетами продовольственного снабжения.
  Последнее заседание в августе было посвящено введению уставов местных комитетов снабжения. Экономический совет еще раз возвратился к рассмотрению проекта после Московского Государственного совещания, в конце августа, но наступивший кризис власти сделал государственное строительство невозможным. Планы Временного правительства по созданию вполне четкой и юридически оформленной системы корпоративно-бюрократического снабжения и распределения не были осуществлены. Однако опыт, социальная среда и организационные структуры уже были налицо к тому моменту, когда начал осуществляться послеоктябрьский социалистический вариант корпоративизма.
  Февральская революция означала демократизацию, однако результатом ее стало создание огромного количества разноименных полусекретных комитетов по поставкам, функционировавших
[428]
вместо прежних государственно-капиталистических агентств. Даже либерал М.В. Бернацкий настаивал в Совете на необходимости милитаризации и новой мобилизации российской экономики и заявлял о том, что после войны эту мобилизацию и регулирование следует продолжить, но в рамках капитализма, а не социализма.
  Таким образом, Временное правительство оставило после себя не только серию декретов, реформ и попыток трансформировать старый, упорный в своей живучести государственный строй. Правительство не имело сильного центра, оно состояло из отдельных сотрудников, соперничавших министерств и специальных комитетов, которые взаимодействовали с обществом на различных ступенях. Его видение демократии не пережило Октября, но многие организационные формы, а также методы согласования интересов как ни странно были сохранены после 1917 г.


{1} См. великолепную работу: Cassow S. Students, Professors and State in the Tsarist Russia. Berkeley, 1989.
{2} Лункевич В.В. Наука и общественное движение // Путь студенчества: Сб. статей. М, 1916. С.63-76.
{3} Там же. С.40-62.
{4} Вестник студенчества. 1917. №8-9. С.15-18.
{5} Демьянов А. Моя служба при Временном правительстве // Архив русской революции. Т.4. Берлин, 1922. С.87-89.
{6} В случае с Кшесинской владелица сначала не выражала недовольства большевиками, но затем подала жалобу и выиграла дело. Но проблема заключалась в том, что правительству не хватило воли использовать силу для выдворения большевиков.
{7} Сенин А.С. Министерство путей сообщения в 1917 г. Краткий исторический очерк. М., 1993. Это солидное исследование основано на обширном комплексе архивных материалов.
{8} Многое из последующего дано по А.С. Сенину.
{9} Вестник путей сообщения. 1917. №23. С.116.
{10} ГА РФ. Ф.1779. Оп.1. Д.811.
{11} Стенографический отчет заседаний Экономического совета при Временном правительстве. Пг., 1917.
{12} Советские годы службы Пальчинского и его трагическая судьба, отражавшая надежды и неудачи советской технократии, рассмотрены в работе: Graham Z. The Destiny of the Lost Engineer. Cambridge (Mass.), 1994.
[429]