Посвящается памяти прадеда - нижнего чина Новогеоргиевской крепостной артиллерии...



Библиотека
Библиография
Источники
Фотографии
Карты, схемы
Штык и перо
Видеотека

Об авторе
Публикации
Творчество

Объявления
Контакты




Библиотека

Оськин М.В. Крушение германского блицкрига в 1914 году. М., 2007.

 
«План Шлиффена»

  Развитие военно-теоретической мысли в Европе конца XIX — начала XX века привело к тому, что в Генеральных штабах всех великих держав — стран Европы, утверждается идея быстротечной войны. В отношении той войны, что должна была решить вопрос о европейской гегемонии между двумя противоборствующими блоками — Антантой и Тройственным Союзом, предполагалось, что результаты ее должны были стать определяющими в пользу той или иной из сторон в самые кратчайшие сроки — от шести до восьми месяцев. Противостоящие стороны намеревались провести быстротечную кампанию одним-двумя решительными сражениями, представлявшими из себя по сути широкомасштабные стратегические операции максимально сконцентрированными силами и средствами. Этого считалось достаточно для достижения решительной победы в войне. Следовательно, первые операции должны были иметь содержание генерального сражения (или нескольких генеральных сражений), в которых должны были выказать себя на полную мощь военные машины противостоявших друг другу государств.
  Первыми к мысли блицкрига — молниеносной войны — должны были прийти немцы. Дело в том, что к началу XX столетия расстановка сил в Европе окончательно сложилась так, что немцы (в союзе с Австро-Венгрией и, возможно, Италией) должны были драться на два фронта: во Франции и в России. При этом, французов, вероятнее всего, должны были поддержать англичане, а русских — Сербское королевство на Балканском полуострове. В свое время выдающиеся германские деятели — канцлер О. фон Бисмарк и фельдмаршал X. Мольтке-Старший предостерегали от ведения войны на два фронта. Тем не менее, факт оставался фактом: англо-франко-русский союз (Тройственное Согласие — Антанта), пусть и небезоговорочно, но противостоял австро-итало-германскому блоку (Тройственный Союз).
  В сложившейся расстановке шахматных фигур на доске европейской геополитики, Германия не имела шансов победить в затянувшейся войне. Французский реваншизм и людская мощь России, британский флот, многочисленные английские колонии, стоявший за спиной англичан американский экономический гигант — все это, рано или поздно, должно
[3]
было вступить в смертельную борьбу с Германией, буде она осмелилась бы бросить вызов всему остальному миру. Эта борьба, прежде всего, должна была бы стать экономической — «на измор». Следовательно, война, если немцы желали в ней победить, должна была быть быстрой, чтобы Германия смогла использовать свою исключительную военную мощь для сокрушения соперников. Однако вести наступательную войну одновременно на два фронта — и против Франции, и против Российской империи — австрийцы и германцы не могли. Следовало бить врагов по очереди.
  Англичане обещали французам твердую поддержку в случае нападения Германии на Францию. С каждым днем войны сила Великобритании, на службе которой состояли ресурсы большей части мира, должна была только возрастать. Бескрайние русские просторы не позволяли надеяться на окончательную победу даже в случае разгрома русских армий в генеральном сражении на пограничной территории. Поэтому первый удар германского меча должен был последовать по Франции, чтобы вывести ее из войны, и, оставив на континенте свободный от угрозы тыл, обрушиться всеми силами на Востоке против русских. Этот метод ведения войны получил название — блицкриг — «молниеносная война». И именно поэтому начальник германского Большого Генерального штаба в 1891-1906 гг. генерал-фельдмаршал граф А. фон Шлиффен постарался до предела заострить меч, предназначенный для сокрушительного удара на Западном фронте.
  Блицкриг, как способ ведения военных действий, логично предполагает гигантское генеральное сражение главными группировками сил противостоящих сторон. Именно в таком сражении должна была бы решаться судьба войны. Граф А. фон Шлиффен принял на во-оружение наполеоновскую стратегию сокрушения. Цель — за сорок — много — пятьдесят дней вывести Францию из войны. После быстрой победы над Францией предполагалось перенести основные усилия на восток и, совместно, с австро-венгерскими армиями, разгромить русских. Такой подход вызывался, прежде всего, учетом Великобритании как вероятного противника, наряду с русскими и французами. Ее полномасштабное вступление в войну с разворачиванием на континенте британских войск в случае затягивания войны на долгий срок влекло за собой экономическую блокаду Центральной Европы и неизбежную победу стран антигерманской коалиции. Поражение неприятельской коалиции по частям было возможно лишь в результате быстротечных военных действий на одном из фронтов. Таким фронтом справедливо признавался Запад — Франция, где театр военных действий был гораздо менее глубоким и по протяженности, и в пространстве, нежели на Востоке, в России. Кроме того, ограниченность человеческих ресурсов во Франции подразумевала, что французы не успеют отмобилизовать в свою сухопутную армию количество людей, достаточное для отражения германской агрессии.
  Укрепление французами своей границы с Германией означало, что наступление будет производиться там, где искусственная фортификация не сможет затруднить немцам борьбу за выигрыш темпов операции, необходимых для выигрыша войны. Иными словами — через Бельгию, даже несмотря на то, что нарушение бельгийского нейтралитета автоматически подразумевало вступление в войну Великобритании на стороне франко-русского союза. А.Е. Снесарев справедливо подметил: «Граница Франции, небольшая по длине и, кроме того, в оперативном отношении закрепощенная сетью железных дорог и системой крепостей, настолько лишала врага оперативного размаха, что немцы были вынуждены посягнуть на нейтралитет Бельгии со всеми вытекающими отсюда роковыми результатами».
  Мощный удар в направлении Парижа через Бельгию и разгром французов в грандиозном сражении в Восточной Франции и (или) под Парижем, выводили французских реваншистов из войны. Это означало, что борьба на два фронта на континенте уже выиграна: война с Англией должна была вестись на море, а это уже совсем иное дело. После поражения Франции победа над неповоротливой русской военной машиной представлялась несомненной, даже если бы она и затянулась на срок более года.
  Поэтому, свою деятельность на посту начальника германского Генерального штаба
[4-5]
ген. А. фон Шлиффен всецело посвятил разработке кампании на Западе, справедливо полагая, что в случае победы над Францией исход Восточной кампании будет решен уже только простым соотношением сил. Принятый на вооружение германской военщиной «План Шлиффена», в его несколько видоизмененной новым начальником Большого Генерального штаба (1906-1914) генерал-полковником X. Мольтке-Младшим редакции, всецело базировался на идее блицкрига. Немецкое оперативно-стратегическое планирование заключалось в обходе французских армий сильным правым крылом через Бельгию, отбрасывании французов за Париж к германской границе и их полном уничтожении в грандиозном сражении за срок, не превышавший шести недель со дня вступления в войну.
Смысл немецкого плана состоял в признании необходимости нанесения главного удара на Париж через Бельгию, в обход системы французских крепостей на франко-германской границе и оставлении в Восточной Пруссии (против русских) заслона. Семь немецких армий — I-я (генерал-полковник А. фон Клюк), II-я (генерал-полковник К. фон Бюлов), III-я (генерал-полковник М. фон Гау-зен), IV-я (герцог Альбрехт Вюртембергский), V-я (кронпринц Вильгельм), VI-я (принц Рупрехт Баварский), VII-я (генерал-полковник И. фон Гееринген) — должны были наступать во Франции. Еще одна армия (VIII-я) совместно с австро-венгерскими войсками должна была задержать продвижение русских вглубь Германии на тот срок, считавшийся достаточным для вывода Франции из войны — около шестидесяти дней со дня объявления мобилизации. Действиям VIII-й армии «Планом Шлиффена» отводилось громадное значение; возглавил ее любимец кайзера Вильгельма II — генерал пехоты М. фон Притвиц унд Гаффрон. Прежде всего, было необходимо удержать за собой линию Вислы,
[6]
чтобы не дать русским армиям вторжения прорваться к немецкой столице — Берлину. Борьба в Восточной Пруссии и — в случае оставления ее противнику — на рубеже Вислы, должна была сдержать русский «паровой каток». Иными словами, именно VIII-я армия на Восточном фронте обеспечивала успех разгрома Франции — посредством помощи германским главным силам, которые должны были во Франции и Бельгии бороться за темпы операции, намеченные графом Шлиффеном. С.Б. Переслегин справедливо пишет: «Говоря о «плане Шлиффена», современный исследователь, как правило, имеет в виду только ассиметричный маневр немецкого правого крыла в Северной Франции и Бельгии. Между тем план Шлиффена объединял в единую структуру весь комплекс военных усилий страны. Наступление на Западе было неразрывно связано с действиями на Восточном фронте — активной обороной Восточной Пруссии».
  Тактическая внезапность «Плана Шлиффена» (о стратегической внезапности говорить было бы бессмысленно, так как скрыть подготовку широкомасштабной операции сквозь Бельгию было невозможно) заключалась в том, что силы ударного правого крыла, наступавшего через Бельгию, относились к левому крылу, долженствовавшему оборонять Эльзас-Лотарингию, как 7:1. Такое распределение сил означало, что в ходе всей операции немцы будут превосходить неприятеля на своем правом крыле. Под немецкий молот будут попадать все новые и новые войска французов, перемалываться и уничтожаться. А непрерывный ввод германских резервов в дело обеспечит превосходство в силах к моменту кульминации операции — сражению за Париж.
  Иными словами, концепция ведения Большой Европейской войны, в представлении немецких военных руководителей, заключалась в стремлении избежать войны на два фронта. Именно поэтому сам «План Шлиффена» был разработан как блицкриг против Франции: вооруженные силы Российской империи, бесспорно, не смогли бы выстоять в единоборстве с Германией и Австро-Венгрией на сухопутном фронте. Разгром Франции фактически означал победу в войне. Британский ученый так говорит о планировании графа А. фон Шлиффена: «Его план строился исходя из того, что Германия имеет хорошо развитую сеть современных железнодорожных путей сообщения, и того факта, что развитая сеть внутренних коммуникаций обеспечивает ей стратегический перевес, благодаря которому она сможет бросить все свои ударные силы на Францию и победить ее прежде, чем дряхлеющая русская армия сможет мобилизоваться и прийти ей на помощь». Высокий риск «плана Шлиффена» заключался в том, что все силы отдавались правому крылу германской военной машины, которое нацеливалось через Бельгию на Париж. Иначе говоря, графом А. фон Шлиффеном допускалось, что немцы могут временно потерять Эльзас-Лотарингию и Восточную Пруссию, но при этом выиграть блицкриг в целом. Противодействие промышленников Рурского района и
[7]
юнкерства восточных провинции, а также уверенность кайзера Вильгельма II в превосходстве своих вооруженных сил, в конечном счете привели к увольнению генерал-фельдмаршала Шлиффена с его поста и внесению поправок в «План Шлиффена». Изменив соотношение сил на крыльях до 3:1, преемник Шлиффена на посту начальника Генерального штаба ген. X. Мольтке-Младший еще до первого выстрела сделал все, чтобы максимально затруднить проведение блицкрига.
  Но и это не все. Накануне решающего сражения под Парижем (перед Битвой на Марне) два армейских корпуса и кавалерийская дивизия были отправлены в Восточную Пруссию, чтобы остановить русское наступление вглубь Германии. Эти шестьдесят батальонов и шестнадцать эскадронов, что смогли бы сыграть ключевую роль в боях 1-й германской армии ген. А. фон Клюка близ Парижа, были взяты из ударного правого крыла, и без того ослабленного изменениями «Плана Шлиффена» генералом Мольтке. Два корпуса, «выдернутые» из II-й и III-й армий, не участвовали в генеральном сражении во Франции, и не успели к развязке назревшего кризиса на Востоке. Французский генерал Дюпон впоследствии писал по этому поводу: «Эта главная ошибка (переброска войск на Восток, — Авт.) была, быть может, нашим спасением. Представьте себе гвардейский резервный корпус на своем месте 7 сентября между Бюловым и Клюком, 11-й армейский корпус и 8-ю саксонскую кав. дивизию с армией фон Гаузена 9 сентября в Фер-Шампенуазе; какие могли быть последствия?.. От такой ошибки начальника германского генерального штаба в 1914 году, другой Мольтке, дядя, должен был содрогнуться в могиле!». Именно об этом деянии, ставшем одной из главных причин поражения германской военной машины в 1914 году, а следовательно и во всей войне, мы и хотим рассказать. Тем обстоятельством, что вынудило германское верховное командование «потерять голову» и отправить восемьдесят тысяч штыков и сабель из Франции на Восток стало стремительное вторжение русских армий Северо-Западного фронта в Восточную Пруссию. Продвижение русских вглубь Германии было таким быстрым, что позволило немцам предположить, будто бы победа во Франции не сможет быть достигнута прежде, чем русские прорвутся к Берлину. А «последней каплей», побудившей кайзера Вильгельма II и генерала X. фон Мольтке-Младшего взять войска из ударной группировки, стало поражение германской VIII-й армии в сражении с 1-й русской армией у небольшого немецкого городка — Гумбиннен...

Сосредоточение

  Противодействие союзников по Антанте германскому «Плану Шлиффена» заключалось в том, чтобы оттянуть на Восток возможно большее количество немецких войск, дабы не допустить поражения Франции. Поэтому русский план войны, наряду с главным ударом по Австро-Венгерской монархии, предусматривал и немедленное вторжение двух русских армий, составивших Северо-Западный фронт, в пределы немецкой Восточной Пруссии — оплота германской монархии и милитаризма. Вполне вероятно, что в том числе и об этом разговаривали русский император Николай II со своим гостем — президентом Французской республики Р. Пуанкаре, посетившим Российскую империю за неделю до начала Первой мировой войны.
  Идея решительного наступления предполагала и мысль о решительном поражении немцев в Восточной Пруссии. Русское планирование предполагало, что таковой разгром германской армии прикрытия возможен только при условии окружения ее в восточной части провинции, и дальнейшего уничтожения превосходящими силами. В связи с тем, что численность немецких войск, составляющих восточно-прусский заслон, была примерно известна (три-четыре перволинейных армейских корпуса), в русском Генеральном штабе заранее рассчитали количество русских сил, необходимых для достижения победы в первой же операции против Германии на ее восточной границе.
  Окружение немецкой группировки предполагалось силами двух армий Северо-Западного фронта, образуемого для действий против Германии. При этом одна армия должна была наступать в Восточную Пруссию с рубежа реки Неман, вторая — с рубежа реки Нарев. Численность каждой русской армии тщательно рассчитывалась с тем, чтобы не уступить немцам, которые, как справедливо предполагалось, будут стараться разгромить русские армии по частям, не допуская их соединения. В итоге, Неманская армия должна была сковывать противника, в то время как Наревская армия — выйти на неприятельские коммуникации и отрезать ему пути отступления за линию Нижней Вислы. Следовательно, каждая из двух русских армий должна была, как минимум, не уступать в силах всей неприятельской восточно-прусской группировке (VIII-й армии). Поэтому, согласно исходным данным, обе армии
[9]
получали в свои состав по четыре армейских корпуса.
  Со стороны Германии своеобразным бастионом на русской границе становились Мазурские озера, все проходы (дефиле) между которыми германцы заблаговременно укрепили. Озерный район не позволял русским армиям вторжения действовать единым фронтом (плечо к плечу) вплоть до завершения своего обходного маневра. Следовательно, на первом этапе вторжения в Восточную Пруссию, русские обрекались на ведение двух армейских операций, пока их войска не соединятся западнее Мазурских озер. В связи с тем, что наступление по фронту в лоб сквозь озерный район было невозможно, русское оперативное планирование предусматривало одновременное наступление русских армий в обход Мазурских озер с севера и юга, после чего они должны были соединиться западнее озер, окружив и уничтожив германскую группировку, прикрывавшую Восточную Пруссию.
  В свою очередь, в основу немецких расчетов по обороне Восточной Пруссии была положена идея активной обороны, где ключевая роль отводилась Мазурскому озерному району, закрывшему внутренние пределы Восточной Пруссии от фронтального вторжения по удобным дорогам. Немцы намеревались нанести русским армиям поражение поодиночке, воспользовавшись тем, что на первом этапе операции русские будут разъединены Мазурскими озерами. Для этого, главные силы VIII-й германской армии сосредотачивались против русской 1-й (Неманской) армии, оставляя против 2-й (Наревской) русской армии заслоны из одного корпуса и резервных (ландверных) войск. В результате, пока ударная часть германской восточнопрусской группировки сосредотачивалась против одной из русских армий посредством железнодорожных перебросок, арьергарды сдерживали натиск другой русской армии, опираясь на крепостные районы, строительство которых в Восточной Пруссии произ­водилось в строгом взаимодействии друг с другом. За это время ударная группировка должна была разгромить одну из русских армий, чтобы затем быть перекинутой против второй русской армии. Данный концентрический маневр был отработан немцами на командно-штабных учениях 1894, 1901, 1903, 1905 гг. Тем самым, высший командный состав германской VIII-й армии в 1914 году был идейно и морально готов к любому оборонительному варианту. Соответственно, будущий командующий VIII-й армией ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон с 1913 года занимал пост генерал-инспектора 1-й армейской инспекции, располагавшейся в крепости Кенигсберг — столице Восточной Пруссии.
  Помимо того, столь осторожный стратег, как граф А. фон Шлиффен, рассчитавший свое планирование на огромном риске борьбы на два фронта, не мог не думать и о запасном варианте. Иначе говоря, о том, что надлежит делать, если русское вторжение окажется успешным и VIII-я германская армия окажется отброшенной за линию Вислы. Исследователь отмечает: «Правильно и последовательно выполняя «План Шлиффена», Германия выводила Францию из войны: союзники в 1914 году не смогли противопоставить движению германского правого крыла ничего реального. За это немцы должны были заплатить тяжелым поражением Австро-Венгрии и возникновением кризиса на Востоке. В лучших мечтах Шлиффена линия фронта устанавливается там по линии Западного Буга, но и рубеж Висла — Сан вполне устраивал старого фельдмаршала».
[10]
  Во главе русского Северо-Западного фронта, чьи армии должны были наступать в Восточную Пруссию, встал генерал-от-инфантерии Я.Г. Жилинский, который в 1911-1914 гг. был начальником российского Генерального штаба, после чего последние пять предвоенных месяцев занимал должность командующего войсками Варшавского военного округа и Варшавского генерал-губернатора. Именно генерал Жилинский разрабатывал последние совместные с французами планы войны, и именно он принял от лица Российской империи обязательство перед французами о начале наступления в Восточной Пруссии на пятнадцатый день мобилизации, дабы успеть спасти союзников от разгрома. Именно пятнадцатый день по объявлении мобилизации был принят в качестве рубежного в связи с тем, что именно в этот день превосходство в силах переходило к Германии и ее союзникам. Данное преимущество поддерживалось вплоть до сорок восьмого дня, после чего перевес вновь переходил к Антанте в связи с прибытием из глубины Российской империи резервных войск. В этом промежутке времени граф Шлиффен рассчитывал вывести из войны Францию и приступить к переброскам немецких армий на Восток. Так что именно поэтому русские и должны были, по мысли французского союзника, перейти в наступление не позднее пятнадцатого дня.
  Вследствие медленности русского сосредоточения, последовательная готовность русской Действующей армии определялась в пятьдесят процентов всех сил и средств на 15-20-й день мобилизации, семьдесят пять процентов на 20-27-й день, сто процентов — на 36-40-й день. Войска с Дальнего Востока и Восточной Сибири подходили на 60-й день. Между тем, требовалось оказать помощь Франции как можно быстрее: немцам требовалось всего полтора месяца, чтобы разгромить Францию. Таким образом, русские были обречены на начало военных действий и наступление в неприятельские пределы, не дожидаясь окончания развертывания.
  Точно так же, наиболее подготовленными к борьбе с Германией представлялись и другие высшие командиры Северо-Западного фронта. Генерал-лейтенант В.А. Орановский (начальник штаба фронта) занимал пост начальника штаба Варшавского военного округа. Командующий 1-й армией генерал-от-кавалерии П.К. фон Ренненкампф — командующий войсками Виленского военного округа. Командующий 2-й армией генерал-от-кавалерии А.В. Самсонов в 1905-1909 гг. служил начальником штаба Варшавского военного округа.
  Развертывание русских армий против Германии и Австро-Венгрии предусматривало создание двух групп армий, сосредотачиваемых для вторжения в германскую Восточную Пруссию (Северо-Западный фронт) и австрийскую
[11]
Галицию (Юго-Западный фронт). Приоритетной целью ставился удар по австрийцам, наряду с мощным вторжением в германские пределы. Таким образом, русские военачальники преследовали сразу обе цели: и разгром австрийцев и оказание помощи французам посредством сильного удара по немцам. Силы распылялись, но все равно русская западная граница разделяла Российскую империю сразу с двумя врагами — великими державами. Соответственно поставленным задачам, распределялась и живая сила. Группировку частей русской Действующей армии с началом войны составили восемь армейских объединений, в том числе два — в составе Северо-Западного фронта (1-я и 2-я армии), четыре — в составе Юго-Западного фронта (3-я, 4-я, 5-я, 8-я армии), и два — армии прикрытия (6-я армия на побережье Балтийского моря и 7-я армия на румынской границе). В общем зачете, 52% Вооруженных Сил Российской империи отправлялось против Австро-Венгрии, 33% — против Германии, и целых 15% простаивали зря в 6-й и 7-й армиях.
  Боевой состав русской Действующей армии с началом открытия военных действий составил тридцать армейских и три кавалерийских корпуса: шестьдесят пехотных и двадцать две кавалерийские дивизии, четыре отдельные стрелковые бригады. Общая численность в августе 1914 года — 2 700 000 штыков и сабель. Запоздалое по сравнению с противником сосредоточение основной массы русских сил и средств, вынуждало русское командование начинать первые операции с первым и, максимум, вторым (подходил уже в ходе первых сражений на государственной границе) эшелонами развертывания, не дожидаясь прочих войск, подходивших из глубины Империи. К тому же свою негативную роль играл и такой фактор, как неустройство тылов русских армий в первые две недели войны. Поэтому первый советский главком И.И. Вацетис впоследствии справедливо писал: «русская армия 1914 года представляла из себя вооруженную силу однолинейного могущества, подготовленную, как бы для одного генерального сражения».
  Верховным главнокомандующим русскими армиями был назначен дядя императора — генерал-адъютант великий князь Николай Николаевич. Несмотря на то, что законодательная база русской военной машины предполагала, что Верховным главнокомандующим должен стать сам царь, император Николай II не решился занять этот пост (напомним, что расчетная продолжительность войны предполагалась не более года). Один из ближайших сотрудников великого князя — генерал-квартирмейстер Ставки генерал-от-инфантерии Ю.Н. Данилов пишет: «к началу мировой войны великий князь Николай Николаевич признавался [русской армией] единственным неоспоримым кандидатом на пост Верховного главнокомандующего. Другого имени русская армия не знала».
  Объявление Германией войны Российской империи последовало 19 июля (1 августа) 1914 года, после того, как дипломатиям всех великих держав Европы не удалось разрешить Сараевский кризис и уладить миром начавшиеся военные действия Австро-Венгрии против Сербии. Через два дня в войну против Германии вступила Франция, а еще через день, после того, как немцы вторглись в Бельгию — Великобритания. С 24 июля (6 августа) в войну против России вступила Австро-Венгрия. Первая мировая война 1914-1918 гг., прелюдией к которой стал австро-сербский конфликт, а главной причиной — стремление всех великих держав Европы (прежде всего — Германии)
[12]
открытой вооруженной борьбой решить вопрос о гегемонии в Старом Свете.
  Две недели июля на Восточном фронте протекли в сосредоточении русских армий близ западных границ Российской империи, в то время как на Западе немцы уже успели разгромить небольшую бельгийскую армию, осадить крепость Льеж и переправиться через реку Маас, изготовившись для броска на Париж. Исполняя свои предвоенные обязательства перед союзниками, русские должны были ускорить наступление вглубь Германии. Директивами 29 и 31 июля (11 и 13 августа) Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич указал обоим русским фронтам свой план первоначальных операций:
  — «Северо-Западный фронт должен перейти 1 августа в наступление 1-й армией в Восточную Пруссию, которое должно развиться к 4 августа в общую операцию 1-й и 2-й армий в обход Мазурских озер с севера и запада...
  — «[Юго-Западному фронту] перейти в наступление 3-й и 8-й армиями соответственно 6 и 5 августа, не дожидаясь сосредоточения 3-го Кавказского и 24-го корпусов, чтобы в связи с намеченным наступлением 1-й и 2-й армий приковать к себе вторжением в Галицию возможно большие силы австрийцев. И тем самым воспрепятствовать им развить наступательные действия по левому берегу р. Висла и против запаздывающих в своем развертывании 4-й и 5-й армий».
 Не успев полностью закончить своего сосредоточения, русские войска должны были
[13]
наступать, чтобы максимально ослабить удар по Франции, вынудив противника перебросить часть своих войск с Запада на Восток. Уже 1 (13 августа) 1914 года, когда французы вступили в бои в Эльзас-Лотарингии, 1-я русская армия Северо-Западного фронта двинулась к государственной границе, вдоль которой уже с неделю как шли вялые конные стычки, в ожидании более решительных событий. Директива главнокомандующего армиями фронта ген. Я.Г. Жилинского намечала ряд задач, поставленных перед 1-й армией:
  «Я предполагаю перейти в решительное против него [противника] наступление с целью разбить его, отрезать от Кенигсберга и захватить его пути отступления к Висле...
  «наступление будет ведено в обход обоих флангов противника, находящегося в озерном пространстве...
  «на кавалерию возлагается: заслонить, скрыть от неприятеля направления наших корпусов, закрепить за собой наиболее важные пункты, захватить переправы для нас и разрушить дальние в тылу, дабы помешать угону подвижного состава железных дорог...».
  В состав 1-й армии вошли 3-й (генерал-от-инфантерии Н.А. Епанчин), 4-й (генерал-лейтенант Э. хан Султан Гирей Алиев) и 20-й (генерал-от-инфантерии В.В. Смирнов) армейские корпуса, и 5-я стрелковая бригада генерал-майора П.Д. Шрейдера. Но главным козырем 1-й армии стала кавалерия, сведенная в две группы: главную под командованием генерал-лейтенанта Гуссейна хана Нахичеванского (четыре дивизии — 1-я и 2-я гвардейские, 2-я и 3-я кавалерийские) и действующую на левом фланге армии группу генерал-майора В.И. Гурко (1-я кавалерийская дивизия при поддержке 5-й стрелковой бригады). Общая численность войск 1-й армии — около ста тысяч штыков и сабель при 402 орудиях.
  Согласно предвоенному мобилизационному расписанию, в 1-й армии должно было находиться четыре армейских корпуса: 1-й, 3-й, 4-й армейские и Гвардейский. Однако, просьбы французов о помощи вынудили русское верховное главнокомандование уже в период сосредоточения приступить к образованию в районе Варшавы не предусмотренной предвоенным планированием группировки. В эту новую (9-ю) армию из состава 1-й армии были отправлены Гвардейский (генерал-от-кавалерии В.М. Безобразов) и 1-й армейский (генерал-от-инфантерии Л.К. Артамонов) корпуса. Взамен, в 1-ю армию из 2-й армии был переброшен 20-й армейский корпус. Таким образом, еще до начала военных действий 1-я армия была ослаблена на четверть того состава пехоты, что предполагался для нее накануне войны.
[14]
Сражение у Сталлупенена — 4(17) августа

  С утра 4(17) августа войска 1-й русской армии перешли государственную границу, где их уже давно ждали немцы. Первое время русские продвигались по пустынной местности. Мирное население Восточной Пруссии бежало вглубь Германии, спасаясь от русского вторжения. Участник восточно-прусского похода А. Невзоров так описывает первые дни наступления: «Жители уходили так поспешно, что бросали свои дома и хозяйство нетронутыми. При занятии какого-либо городка или фермы, можно было видеть, войдя в дом, топящуюся плиту, на ней кипящий суп, кофейник с выкипевшим кофе, а в духовке — обязательно картофель... Скот, птица, все оставлялось жителями». Солдатам разрешалось брать еду и белье, присвоение же каких-либо других вещей уже почиталось за мародерство.
  В свою очередь, немцы ждали русских на своей земле. Помня, что его задача заключается в сдерживании обеих русских армий, командующий VIII-й армией ген.М. фон Притвиц унд Гаффрон не решился перейти границу и ждал русских на заблаговременно подготовленных позициях на реке Ангерап. В состав VIII-й германской армии входили 1-й (генерал пехоты Г. фон Франсуа), XVII-й (генерал кавалерии А. фон Макензен), ХХ-й (генерал артиллерии Ф. фон Шольц) армейские корпуса, 1-й резервный корпус (генерал пехоты О. фон Белов), 1-я кавалерийская дивизия генерала Брехта, и несколько резервных и ландверных дивизий и частей. Вдобавок, полевые войска в случае необходимости могли быть усилены гарнизонами крепостей Восточной Пруссии и висленских крепостей.
  Общая численность войск VIII-й германской армии составляла до 220 000 чел. при 1116 орудиях. Однако, немцы должны были не только броситься главными силами на 1-ю русскую армию, но и иметь сильный заслон против 2-й русской армии, в которой насчитывалось сто пятьдесят тысяч штыков и сабель при 702 орудиях. Выдвижение 2-й русской армии к государственной границе проходило с некоторым запозданием, что позволяло немцам бить русских по частям. В связи с тем, что немцы должны были противостоять сразу двум русским армиям, наступавшим с разных направлений, командующий VIII-й армией ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон также предпринял расчленение своей армии на две группы. В ходе сосредоточения немцы могли варьировать свою группировку, чтобы нанести удар по той или иной русской армии, входившей в состав Северо-Западного фронта. Так как 1-я русская армия должна была первой закончить свое сосредоточение и перейти в наступление, то генерал Притвиц принял решение
[15]
разгромить, прежде всего, именно ее. Как говорит исследователь, до 2 августа «командующий VIII армией генерал Притвиц колебался в отношении выбора направления главного удара, который мог быть нанесен или на неманском, или на наревском направлении. Полученные, однако, донесения о наносимом русскими войсками ударе из района Сувалки окончательно утвердили немецкое армейское командование в целесообразности организации главного удара в первую очередь против Ренненкампфа, то есть путем охвата своими главными силами 1-й русской армии на неманском направлении».
  В состав Восточной группы, выдвигавшейся против русской 1-й армии, вошли 1-й и XVII-й армейские корпуса, 1-й резервный корпус, 3-я резервная пехотная дивизия, 2-я ландверная бригада, 6-я ландверная бригада, 1-я кавалерийская дивизия. Также, для усиления группы мог быть использован гарнизон Кенигсберга. Всего против русской 1-й армии ген. П.К. фон Ренненкампфа (124 батальона, 124 эскадрона, 402 орудия), немцы выставили 109 батальонов (напомним здесь, что в состав русского армейского корпуса входили тридцать два батальона против двадцати четырех в германском корпусе), 60 эскадронов и 542 орудия. Разница в артиллерийском отношении объясняется тем, что германский корпус, уступая русскому корпусу по численности пехоты, превосходил его по числу орудий.
  Против 2-й русской армии, чье вторжение в пределы Восточной Пруссии должно было с неизбежностью проходить с задержкой, генерал Притвиц оставил только заслоны — Западную группу — которая должна была продержаться до того момента, как главные силы разобьют 1-ю русскую армию и будут переброшены на помощь Западной группе. В последнюю вошли ХХ-й армейский корпус, 70-я ландверная бригада, ландверная дивизия генерала Гольца. Для усиления Западной группы использовались выведенные в поле гарнизоны крепостей Торн, Кульм, Грауденц, Мариенбург. Всего против 2-й армии русских (176 батальонов, 72 эскадрона, 702 орудия) немцы имели 61 батальон, 22 эскадрона, 252 орудия. Неравенство в количестве войск противник предполагал выровнять превосходством в технике и маневре.
  В этот же день, 4(17) августа, сразу по переходу государственной русско-германской границы, вдоль которой уже неделю завязывались кавалерийские стычки, русский 3-й армейский корпус ген. Н.А. Епанчина (в 1913 году сменил на этой должности командующего 1-й армией ген. П.К. фон Ренненкампфа) вступил в бой с 1-м германским корпусом у местечка Сталлупенен. В состав 3-го армейского корпуса входили 25-я
[16]
(генерал-лейтенант П.И. Булгаков) и 27-я (генерал-лейтенант А.-К.М. Адариди) пехотные дивизии. Причина сражения практически на самой границе объяснялась тем, что командир германского 1-го армейского корпуса ген. Г. фон Франсуа, не предупредив штаб VlII-й армии, самочинно двинулся вперед. Действительно, планы командования VIII-й германской армии принять бой с 1-й русской армией на укрепленном рубеже реки Ангерап, дабы иметь преимущество не только в войсках, но и в географии, и в фортификации, не оправдались. Части германского 1-го армейского корпуса прикрывали сосредоточение всей VIII-й германской армии, однако его командир двинулся вперед и принял бой с русскими в сорока километрах восточнее укрепленного рубежа реки Ангерап, где 1-й армейский корпус должен был стоять, согласно указаниям армейского командования. Горевшие желанием сразиться противники сошлись в ожесточенном бою, где все зависело от почина частных начальников и мужества простых солдат и офицеров. Сражение решилось превосходством русских в силах (на выручку подоспел несколько отставший 4-й армейский корпус), и инициативой командиров дивизий. Части 25-й пехотной дивизии ген. П.И. Булгакова ворвались в Сталлупенен, а соседи фланговыми ударами опрокинули противника.
  Тем не менее, превосходство германцев в артиллерийском огне сказалось уже в этой первой стычке: потери русских все-таки немного превосходили потери немцев. И это — несмотря на гораздо более высокую выучку русских артиллеристов. Потери русской 27-й пехотной дивизии ген. А.-К.М. Адариди, дравшейся без взаимодействия с соседом, превысили шесть с половиной тысяч человек, львиная доля которых пришлась на 105-й пехотный Оренбургский полк, угодивший под фланговый артиллерийский огонь. Погиб и командир полка — полковник Комаров. Всего, по признанию самого начальника дивизии, его войска потеряли 63 офицера, 6842 солдата и 12 пулеметов — сорок шесть процентов исходного состава. А 105-й пехотный Оренбургский полк, в том числе, потерял 31 офицера, 2959 солдат и 8 пулеметов. 27-я пехотная дивизия оказалась в ситуации оголенного фланга, ибо следующая за ней 40-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Н.Н. Короткевича из состава 4-го армейского корпуса была придержана на марше мелкими немецкими авангардами.
Фланг невольно обнажился, и немцы ударили туда, остановив продвижение русских.
  Устойчивость немецкой пехоты в оборонительном бою, при должной поддержке артиллерии, оказалась столь высока, что фронтальные удары по Сталлупенену не могли дать результата, даже при превосходстве русской стороны в численности. Лишь обходное движение 29-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта А.Н. Розеншильд-Паулина из состава 20-го армейского корпуса вынудило германцев отступить к Гумбиннену. Именно войскам 29-й дивизии принадлежат первые трофеи в Первой мировой войне на Восточном фронте — восемь орудий.
  Уже здесь, в первом же бою с немцами, русские были неприятно удивлены наличием у противника сильной тяжелой полевой артиллерии. Русский армейский корпус имел на вооружении 109 орудий, в том числе 96 легких 3-дм (76,2-мм) полевых орудий и 12 легких 122-мм гаубиц. Германский армейский корпус имел на вооружении 160 орудий, в том числе
[17]
108 легких 77-мм полевых пушек, 36 легких 105-мм гаубиц и 16 тяжелых 150-мм гаубиц. Таким образом, перевес в артиллерийском огне — по сути дела, решавшем участь сражений — всецело был на стороне немцев.
  Вся 1 -я русская армия имела только четыре тяжелых орудия против тридцати двух германских тяжелых полевых гаубиц и нескольких батарей тяжелых крепостных орудий, которые примут участие в сражении под Гумбинненом. В России знали об усилении полевой артиллерии неприятеля, но противопоставить этому равноценное оружие к началу войны не успели. Вдобавок, сделавшие ставку на блицкриг немцы перед июлем 1914 года сделали все, чтобы повысить подвижность и скорость действия тяжелых батарей, действующих в полевой борьбе. В частности, русский Генеральный Штаб отмечал по этому поводу: «В организации тяжелых гаубичных батарей введено крупное усовершенствование: раньше снаряды перевозились на четырехколесной повозке типа, приближающегося к обыкновенному обозному; при занятии позиции приходилось медленно выгружать заключавшиеся в них боевые припасы. Теперь же тяжелые гаубицы получили бронированные зарядные ящики; на позиции по сторонам гаубицы становятся два зарядных ящика, и за ними прислуга гаубицы (которая не имеет щита) может находить укрытие. Таким образом, увеличилась быстрота изготовки к открытию огня, и стойкость тяжелых гаубичных батарей под неприятельской шрапнелью».
  После боя под Сталлупененом германцы поспешили отойти, так как вся VIII-я армия еще не успела сосредоточиться в данном районе. Сосредоточение немцев несколько запаздывало по сравнению с той инициативой, что была проявлена командиром 1-го корпуса генералом Франсуа, вступившим в сражение у Сталлупе-нена. Этот бой дал генералу М. фон Притвицу сведения о начале русского наступления, и германский командующий VIII-й армией приказал 1-му армейскому корпусу отойти немного назад, к Гумбиннену, куда подтягивалась вся VIII-я германская армия.
  В какой-то мере бои у Сталлупенена 4 (17) августа и затем у Гумбиннена 7 (20) августа, явились для германского командования случайными, незапланированными. С одной стороны, директива верховного командования требовала встретить русских на границе и отразить их, с другой — немцами предполагалось, что русские будут иметь значительный перевес в силах, а потому командующий VIII-й армией не был жестко скован необходимостью решающего сражения на границе. Предвоенные наработки предполагали разгром русских армий вторжения поодиночке. Следовательно, чем раньше немцы успевали разбить одну русскую армию, тем у них больше оставалось шансов на успешные действия против второй русской армии. Германское командование было обречено на сражение на государственной границе, дабы русская Наревская армия не успела выйти на немецкие коммуникации, что, в сочетании с упорной обороной русской Неманской армии, могло привести немцев к поражению и уничтожению главных сил еще до линии Вислы, которую следовало удерживать вплоть до победы во Франции.
  Но все же ген. М. фон Притвиц не торопился навязать сражение сразу же по пересечении русскими границы. Учитывая, что русские армии вторжения наверняка будут иметь численное превосходство в живой силе, германское командование рассчитывало встретить неприятеля на укрепленном рубеже реки Ангерап.
[18]
  Немцы рассчитывали измотать русских на укрепленных рубежах, для чего по обоим берегам реки строились легкие полевые укрепления. Тем не менее, первое крупное сражение Первой мировой войны на Восточном фронте произошло впереди укрепленной линии. Дилемма, вставшая перед генералом Притвицем (ждать русских или встретить их на самой границе), разрешилась частным почином. Дело в том, как показано выше, командир 1-го армейского корпуса (состоявшего как раз из уроженцев Пруссии) ген. Г. фон Франсуа возомнил себя «как бы особенно призванным защищать Восточную Пруссию», и своими наступательными действиями притянул всю VIII-ю армию к боям на государственной границе.
  В итоге, командующему германскими силами на Востоке ген. М. фон Притвицу пришлось срочно менять планы сражения, так как теперь пришлось драться впереди линии Мазурских озер, а не на заблаговременно укрепленной линии реки Ангерап. Именно здесь, где фланги VIII-й армии прикрывались Летценским укрепленным районом (с юга) и крепостью Кенигсберг (с севера), германцы имели наибольшие шансы опрокинуть русское вторжение со стороны Немана. Сначала русских следовало остановить на укрепленной линии, не опасаясь за свои фланги, а потом уже опрокинуть контрударом. Наступательный почин генерала Франсуа спутал эти планы.
  Уже на следующий день после боя у Сталлупенена, командующий 1-й армией ген. П.К. фон Ренненкапмпф понял, что основные силы германской VIII-й армии, скорее всего, сосредоточены против него. Выполняя директиву командования, предписывавшую отрезать неприятеля от Кенигсберга, войска русской 1-й армии двинулись на северо-запад-запад. В авангарде шла конница, чьей задачей была, прежде всего, разведка. Однако кавалерийские начальники справиться со своей задачей не сумели, и генерал Ренненкампф вплоть до Гумбинненского сражения так и не получил исчерпывающих сведений о противнике — о составе и силе германской группировки.
[19]
  Но и более того: конница 1-й армии вообще оказалась «выключенной» из общеармейской операции. Так, 6 (19) августа ген. хан Гуссейн Нахичеванскии позволил втянуть свою конницу в пеший бой у местечек Краупишки — Каушен, отказавшись тем самым от маневрирования. Семьдесят спешенных эскадронов при восьми батареях (сорок два орудия) безуспешно пытались взять штурмом обороняемые германской пехотой деревни (противник имел всего лишь шесть батальонов при двух батареях), и только конная атака эскадрона лейб-гвардии Конного полка под командованием ротмистра П.Н. Врангеля (будущего руководителя Белого движения на Юге России) на германскую артиллерию внесла перелом в разраставшуюся стычку. Именно в коннице 1-й русской армии служил великий князь Олег Константинович — единственный представитель династии Романовых, погибший (конец сентября 1914 года) в годы Первой мировой войны.

Легкое полевое орудие и зарядный ящик

Противник отступил за реку Инстер. Организация сражения была самой бестолковой. Четыре русские кавалерийские дивизии атаковали неприятельскую пехоту в трех плотных колоннах на фронте всего в шесть верст. Русские имели шесть конных легких батарей против двух германских. Тем не менее, противник продержался: «... несмотря на полное господство нашего артиллерийского огня, лобовое наступление нашей спешенной конницы, не превышавшей силами четырех германских пехотных батальонов, против шести таковых, сопровождалось большими потерями, вследствие полуторного превосходства в силах стойкой немецкой пехоты».
  Понеся значительные потери в офицерском составе (общие потери — до полутысячи человек), хан Гуссейн Нахичеванский решил дать своим войскам отдохнуть весь следующий день, как раз когда основные силы 1-й армии участвовали в Гумбинненском сражении.
[20]
Сражение под Гумбинненом — 7(20) августа

  Как говорилось выше, сражение под Гумбинненом произошло вопреки первоначальным намерениям немецкого командования VIII-й армии. Встретить русских на заблаговременно подготовленном рубеже не удалось, и потому общие условия местности не давали для какой-либо из сторон преимущества. В общем плане, данное сражение замышлялось немцами как контрнаступление с последующим разгромом и, вероятнее всего, уничтожением русской 1-й армии еще до русско-германской государственной границы. Как раз 7 (20) августа, когда командующий 1-й армией ген. П.К. фон Ренненкампф предполагал дать своим наступавшим и уже выдержавшим первый бой войскам первый отдых, немцы решили нанести мощный контрудар всеми своими силами, дабы парировать охват своего левого фланга, неизбежно отбрасывавший VlII-ю армию от Кенигсберга. Напомним, что первый бой отдельными корпусными группировками уже состоялся, а русские наступали все еще без тыловой организации. Да и выдвижение 2-й армии отставало от графиков, отчего генерал Ренненкампф и решился на отдых.
  Сражение под Гумбиннен-Гольдапом (сражение шло сразу в районе двух городков), где немцы нанесли удар, отчасти стало неожиданным и для русского командования. Проще говоря, двигавшиеся друг навстречу другу противники натолкнулись друг на друга, на ходу развернулись и начали встречное сражение, в ходе которого к обеим сторонам постепенно подходили главные силы их армий. Поэтому армейского руководства в Гумбинненском сражении не было, так как и сам ген. П.К. фон Ренненкампф прибыл на место только к концу боя: немцы ударили столь неожиданно уже на границе, что командующий 1-й армией, организовывавший тыл своей армии, не успел принять на себя руководство армией в сражении.
  В столкновении русских и германцев при Гумбиннене инициатива действий принадлежала последним: именно германцы спешили контрударом нанести 1-й русской армии поражение, дабы не допустить потери железнодорожной магистрали Алленштейн — Остероде, на которую должна была надвигаться 2-я русская армия. Немцы атаковали русских по всему фронту: левый фланг — 1-й армейский корпус ген. Г. фон Франсуа, центр — XVTI-й армейский корпус ген. А. фон Макензена, правый фланг — 1-й резервный корпус ген. О. фон Белова (в районе Гольдапа). При этом, левый фланг немцев поддерживался подтянутым к месту сражения кенигсбергским ландвером и несколькими батареями крепостной тяжелой артиллерии.
  Соответственно, напротив германских частей встали русские корпуса — 20-й (ген. В.В. Смирнов), 3-й (ген. Н.А. Епанчин), 4-й (ген. хан
[21]
Э. Султан Гирей Алиев) армейские корпуса — с севера на юг. Характерным явлением для этого первого крупного сражения между русскими и немцами в Первой мировой войне явилось то обстоятельство, что армейское руководство отсутствовало с обоих сторон. Обе стороны, причем особенно немцы, применили уже устаревшую тактику: так, XVII-й армейский корпус ген. А. фон Макензена атаковал сомкнутым колонным строем, с развернутыми знаменами и музыкой. Следовательно, русские на первом этапе сражения были вынуждены прибегнуть к оборонительным действиям, что, в конечном счете, и дало русским победу. При этом сразу же сказался тот фактор, что русские легкие батареи, своевременно подтянутые к месту сражения, в отличие от германских орудий, находились на закрытых позициях, готовые встретить врага огнем с самой завязки сражения.
  Соотношение сил сторон, в принципе, было равным: шесть с половиной пехотных и пять с половиной кавалерийских дивизий у русских против восьми с половиной пехотных и одной кавалерийской дивизии у германцев (правда, кавалерия бездействовала). Но вот в отношении средств ведения боя противник находился в гораздо более выгодном положении: сорок девять легких и шесть гаубичных батарей у русских против шестидесяти одной легкой, двенадцати гаубичных и двадцати двух тяжелых батарей. Всего: 336 германских орудий против 278 русских у Гумбиннена, и 88 пушек против 56 в районе Гольдапа. В итоговом зачете — пятьдесят пять батарей против девяноста пяти, и при этом русские вовсе не имели тяжелой артиллерии. Против четырех русских тяжелых орудий (1-я тяжелая артиллерийская бригада), имевшихся в 1-й армии, немцы только в полевой тяжелой артиллерии имели два (германские резервные корпуса в начале войны не имели тяжелого дивизиона) корпусных дивизиона — тридцать две 150-мм гаубицы. При всем том, германские тяжелые гаубицы, пользуясь превосходством в дальности огня над русской легкой артиллерией, заняли боевые позиции за водной преградой. В результате, немцы имели возможность безнаказанно вести контрбатарейную борьбу против русских легких 3-дм полевых орудий.
  Здесь надо сказать, что, помимо имевшихся в германских корпусах тяжелых гаубиц, ген. М. фон Притвиц успел притянуть в свою Восточную группу тридцать два тяжелых орудия из Кенигсберга и Торна. Кроме того, крепость Кенигсберг дала в поле часть своего гарнизона (16,5 батальонов и 3,5 эскадрона), а также семьдесят два полевых орудия. То есть, соотношение сил в огневом отношении еще больше поменялось в пользу немецкой стороны. Незадолго до войны русский Генеральный штаб предупреждал, что превосходство германской стороны над русской в артиллерии
[22]
будет не только в перволинейных, но и в резервных частях. Однако, «довооружение» русской армии полевой артиллерией до немецкой нормы должно было завершиться лишь к 1917 году, поэтому к 1914 году ничего еще не было сделано.
  Однако во встречном сражении, по крайней мере, на первом его этапе, превосходство оказывается в руках той стороны, которой принадлежит приоритет во временных сроках заблаговременной подготовки к бою. Соответственно, преимущество в бою получил, прежде всего, тот, кто имел более подготовленные войска, а вдобавок, и занял более выгодную позицию. Так, русская артиллерия, расположившаяся на закрытых позициях, сумела успешно противостоять превосходной в огневой силе германской артиллерии, но стрелявшей с открытых позиций (другое дело — дальность стрельбы тяжелых немецких гаубиц).
  Тем не менее, в завязке боя немцы имели успех. Так, русские фланги — 20-й армейский корпус ген. В.В. Смирнова и 4-й армейский корпус ген. хана Э. Султана Гирей Алиева — были потеснены противником, и только своевременный подход резервов сумел удержать общий фронт. Более того — 28-я пехотная дивизия (ген. Н.А. Лашкевич) из состава 20-го корпуса, была вообще разгромлена неприятелем. Дело в том, что правый (северный) фланг 28-й дивизии прикрывала 1-я кавалерийская бригада генерала Орановского силой в двенадцать эскадронов при восьми пулеметах. Утром 7 (20)-го числа эта кавбригада отошла назад, причем командир 28-й дивизии даже не был об этом предупрежден (Орановский вскоре был отстранен ген. П.К. фон Ренненкампфом от командования бригадой). Ясно, что удар германцев с северного направления, оттуда, где должна была стоять русская конница, стал для генерала Лашкевича неожиданным.
  Наибольшего успеха в Гумбинненском сражении у немцев добился 1-й армейский корпус ген. Г. фон Франсуа, стремившегося реабилитироваться за поражение под Сталлупененом. Германские 1-я пехотная (генерал Конта), 2-я пехотная (генерал Фальк) и 1-я кавалерийская (генерал Брехт) дивизии смяли 109-й пехотный Волжский полк, командир полка выбыл из строя, и русские стали отходить. Лишь стойкость 110-го пехотного Камского полка позволила удержать фронт. Ген. Н.А. Лашкевич растерялся и выпустил из рук управление дивизией в тот момент, когда противник уже старался выйти в тыл всей русской армии. Дело дошло
[23]
до того, что 112-й пехотный Уральский полк оборонял Сталлупенен (германская 1-я кавалерийская дивизия прорвалась на десять верст в тыл русских), а остатки 109-го и 110-го полков пытались не пропустить врага в тыл всей армии. В этот момент большую роль мог сыграть каждый лишний взвод. Помимо стойкости пехоты, в критический момент боя, когда враг уже мог прорваться в русские тылы, один из офицеров Генерального штаба, прикомандированный к коннице, не участвовавшей в сражении, вывел на оголенный фланг русского оборонительного фронта Павлоградский гусарский полк с двумя батареями. Артиллерийский огонь приостановил германский натиск и позволил пехотным командирам привести свои войска в порядок.
  Совершенно иначе дело обстояло в центре. Там 27-я пехотная дивизия 3-го армейского корпуса, которой командовал ген. А.-К.М. Адариди, выждав подхода густых германских цепей, атаковавших в полный рост с развернутыми знаменами, в упор расстреляла корпус ген. А. фон Макензена, поплатившегося за применение отсталых тактических приемов атаки большими потерями в личном составе. Действительно, немцы развернулись для атаки чуть ли не сплошными колоннами, а офицеры находились впереди верхом на лошадях, как будто бы не прошло ста лет, и пруссаки все еще имели перед собой в качестве противника — Наполеона.
  Занявшие место за наспех возведенными искусственными укрытиями русские полки 27-й пехотной дивизии даже не дали германцам возможности довести дело до штыкового боя. Русские солдаты действовали как на учениях, отбив атаки неприятеля еще до «схождения на штык». Пехотные полки — 105-й Оренбургский, 106-й Уфимский, 107-й Троицкий и 108-й Саратовский — действовавшие без поддержки своей артиллерии, не дрогнули перед видом наступавших немецких колонн. По мнению самого командира дивизии, наиболее отличился в этом бою 106-й пехотный Уфимский полк. Впоследствии генерал Адариди вспоминал: «Между 8 и 9 часами было обнаружено наступление густых немецких колонн, по которым артиллерия и сосредоточила свой огонь. Неся большие потери, немцы продолжали продвигаться вперед, пользуясь местными укрытиями, в особенности деревьями и обнесенными низкой каменной оградой кладбищем, находившемся близ дороги из Швигелена. В расчете найти укрытие от огня за этим кладбищем, на нем скопилось большое количество атакующих, которые затем бросились вперед густой массой. Встреченные губительным ружейным и пулеметным огнем, они смогли продвинуться не далее как шагов на сто от ограды... Ближе восьмисот — тысячи шагов немцам нигде не удалось продвинуться».
  Но в любом случае, главный удар по наступавшему неприятелю нанес артиллерийский огонь. Именно легкая русская артиллерия отразила все атаки врага на флангах и довершила его разгром по всему фронту, не позволив германским батареям использовать свое преимущество в мощи огня. Командир 3-го корпуса ген. Н.А. Епанчин также считал, что успех боя в центре сражения, решенного действиями его частей, в решительной степени зависел от артиллерии: «Один только дивизион 27-й артиллерийской бригады выпустил перед контратакой десять тысяч снарядов. Теперь из германских источников я знаю, что этот огонь произвел потрясающее впечатление на пруссаков и заставил их начать отступление».
  Таким образом, пока пехота отбивала натиск по фронту, артиллеристы расстреляли противника, пытавшегося надвинуться с фланга. Части генерала Адариди имели девять орудий
[24]
на километр фронта, а потому русские артиллеристы, расположившись на закрытых позициях, постепенно сосредоточивая огонь в глубину по наступавшим германским цепям, практически полностью уничтожили немецкую 85-ю бригаду кенигсбергского ландвера на поле столкновения до двух тысяч убитых и генерала Бродрига. Бой продолжался всего двадцать минут, и русские пехотинцы даже не ус- пели толком увидеть солдат врага, оставившего на поле столкновения до двух тысяч убитых и раненых, а также шесть орудий. Как позднее сказал об этом исследователь, сравнивая
[25]
встречные бои начала Первой мировой войны в Восточной Пруссии и Галиции, «В ряде случаев наблюдалось неумелое использование великолепно подготовленной в огневом отношении артиллерии — она ставилась на позиции далеко от передовых частей пехоты. При отсутствии налаженной связи артиллерии с пехотой, последняя часто оставалась без огневой поддержки. Корпусная гаубичная артиллерия (10-й армейский корпус [3-й армии Юго-Западного фронта]) рассматривалась командирами дивизий как обуза. Там, где артиллерия использовалась правильно (27-я пехотная дивизия [3-го армейского корпуса]), она решающим образом влияла на общий успех боя».
  Затем, артиллеристы поспешили на помощь своей пехоте. Шесть батарей (сорок четыре орудия) артиллерийских бригад русских 27-й (ген. A.M. Адариди) и 25-й (ген. П.И. Булгаков) пехотных дивизий сосредоточили огонь на германской 35-й пехотной дивизии генерала Хенника, и через три часа с начала боя (с 12.00 до 15.00), расположенные в центре схватки войска противника побежали. Всего же на данном участке общего боя, где, собственно говоря, и решилась судьба Гумбинненского сражения, русская сторона имела двадцать две батареи, в том числе — четыре батареи легких гаубиц, а германская сторона насчитывала для своей поддержки двадцать восемь батарей, в том числе шесть батарей легких гаубиц и четыре батареи тяжелых гаубиц.
  Превосходство немцев в артиллерийском огне было огромным, однако более высокое качество стрельбы русских артиллеристов позволило нивелировать германское превосходство в орудийных стволах и, следовательно, массе огня. Свою отсталость в предвоенной тактике стрельбы германские командиры попытались компенсировать отвагой личного состава. Так, две немецкие батареи выехали перед строем своей уже дрогнувшей пехоты и стали бить прямой наводкой по залегшим русским цепям. Но все-таки на дворе были уже не времена франко-прусской войны сорокалетней давности. Скорострельное оружие за это время претерпело радикальные изменения. В течение нескольких минут солдаты 108-го пехотного Саратовского полка полковника Струсевича винтовочным и пулеметным огнем расстреляли германскую артиллерийскую прислугу, выведя неприятельские батареи из боя. Трофеями полка стали двенадцать орудий, двадцать пять зарядных ящиков и тринадцать пулеметов, в том числе три — неповрежденными.
  В людском составе немцы на участке 27-й пехотной дивизии потеряли две с половиной тысячи человек убитыми, и свыше тысячи пленными (почти все — ранеными). Потери 27-й русской дивизии: 105-й пехотный Оренбургский полк — 4 офицера и 301 солдат, 106-й пехотный Уфимский полк — 8 офицеров и 208 солдат, 107-й пехотный Троицкий полк — 65 солдат, 108-й пехотный Саратовский полк — 5 офицеров и 263 солдата. Итого — двадцать один офицер и восемьсот девяносто солдат — двенадцать процентов от исходного состава дивизии.
  Итак, решающую роль в отражении германского удара сыграла артиллерия. Но все-таки более половины потерь, понесенных корпусом ген. А. фон Макензена, пришлось на ружейный огонь. Это обстоятельство подтвердило высокое качество огневой подготовки русских войск перед мировой войной. С другой стороны, как то отметил впоследствии А.А. Керсновский, в данном случае стрелковое превосходство русской стороны даже в чем-то сыграло дурную роль. Отразив немецкие атаки, русские командиры не осмелились немедленно бросить свою пехоту вперед, для преследования и довершения поражения противника. Керсновский пишет: «Одностороннее «штыкопоклонство», конечно, столь же абсурдно, как и одностороннее «огнепоклонство». В одном случае — Тюренчен (сражение русско-японской войны 1904 года, где японский огонь раздавил русское упование на исключительную силу штыка, — Авт.), в другом — Гумбиннен, где нерешительный командир Ш-го корпуса не осмелился поднять из-за закрытий свою пехоту и взять голыми руками Макензена и его корпус, разгромленный нашими 25-й и 27-й артиллерийскими бригадами...».
  Вдобавок и отсутствие общего управления армией со стороны генерала Ренненкампфа, не обеспечило преследования отступавшего врага, так как бегство остатков XVlI-гo германского армейского корпуса вынудило немцев отступать по всему фронту сражения. Русские командиры боялись преследовать по собственной инициативе, поэтому командир 3-го корпуса
[26]
ген. Н.А. Епанчин, в составе которого и была 27-я дивизия, не решился развить достигнутый успех. Конница же, как отмечалось выше, вообще осталась вне участия в сражении. Впрочем, нельзя не отметить, что вероятность организации преследования бегущего XVII-гo германского корпуса (а немцы успели пробежать до пятнадцати километров!) в значительной степени была разрушена германской артиллерией. При организации преследования, русская сторона из обороняющейся становилась атакующей, и теперь уже русские солдаты подставлялись под сосредоточенный артиллерийский огонь неприятеля. Многочисленные немецкие орудия, расположенные за рекой Роминта (Гумбиннен расположен на восточном берегу этой реки), не позволили русским добить вражескую расстроенную пехоту. А русская артиллерия, столь успешно расстрелявшая в упор пехотные атаки врага, не сумела контрбатарейным огнем разбить неприятельские батареи, ввиду объективного неравенства в возможностях.
  Таким образом, успех боя при Гумбиннене был обеспечен распадом его на отдельные очаги, что передавало инициативу ведения сраже- ния в руки корпусных командиров, имевших в своем распоряжении превосходные кадровые части. Так что, если на правом фланге немцы отбросили русских, то в центре, где дрался как раз 3-й армейский корпус, которым незадолго до войны командовал сам ген. П.К. фон Ренненкампф, немцы бежали с поля боя, будучи расстреляны ружейным и артиллерийским огнем в упор. На левом фланге бой носил вялый характер. Таким образом, судьбу первого сражения решили частные действия отдельных корпусов и дивизий, где сказалось, прежде всего, качество довоенной подготовки войск.
  Это же качество сказалось и на действиях многочисленной русской кавалерии, которой все же вскоре было приказано начать преследование отступавшего противника. Преследовать врага сразу после боя пехотой командующий 1-й армией не отважился, так как ожидал новых атак противника. Генерал Ренненкампф отлично сознавал, что уступает неприятелю в силах, и еще более в средствах, поэтому такое решение следует признать правильным. Преследование VlII-й германской армии армейскими корпусами могло с легкостью переменить победу на поражение. Другое дело — конница. Но, как сказано выше, главная масса армейской конницы 1-й армии не приняла участие в сражении (1-я кавалерийская дивизия ген.
[27]
В.И. Гурко, по крайней мере, пассивно прикрыла левый фланг 1-й армии, на который выдвигалась германская 3-я резервная дивизия). По более чем странной логике кавалерийского командования, отдых, данный генералом Ренненкампфом всей армии на следующий день после победы при Гумбиннене, распространился и на уже отдохнувшую конницу. Сам же ген. хан Гуссейн Нахичеванский, нисколько не чувствуя стыда за свое отсутствие на поле боя, начал преследование лишь 10 (23) августа, двигаясь по двадцать пять-тридцать километров в день.
  Потери в Гумбиннен-Гольдапском сражении составили около семнадцати тысяч человек у русских, и около пятнадцати тысяч у немцев. Напомним, что соотношение потерь следует считать при том значительном превосходстве противника в артиллерийском отношении, что показано выше. То есть, одно лишь это показывает подготовку кадровых русских солдат перед войной, а также степень качества артиллерийской стрельбы в русской артиллерии. Действительно, наряду с великолепной стрелковой подготовкой русской пехоты и распадом боя на отдельные корпусные очаги, одной из основных причин поражения немцев под Гумбинненом стало использование устаревшей тактики немецкой артиллерии: германские батареи не умели стрелять с закрытых позиций, что позволяло русским артиллеристам успешно бороться с врагом, уступая в огневом отношении.
  Ошеломленный большими потерями в XVII-м армейском корпусе, ген. М. фон Притвиц не решился на немедленное возобновление сражения, хотя этого требовали раздосадованные результатом сражения командиры корпусов. В свою очередь, русское командование Северо-Западного фронта не уяснило масштабов столкновения и, сознавая слабость 1-й армии в пехоте, решило усилить 1-ю армию 2-м армейским корпусом генерала-от-кавалерии С.М. Шейдемана из состава 2-й армии (резервом 2-й армии). Таким образом, еще до того, как войска 2-й армии вступили в бой, они уже были ослаблены на один корпус. Понятно, что 2-й корпус, перебрасываемый с одного участка на другой по разбитым дорогам, опаздывал к моменту первых столкновений в любой армии, а вдобавок еще и отрывался от своих тыловых учреждений. Такая рокировка, предпринятая уже по окончании сосредоточения, свидетельствует о недостатке твердости работников штаба Северо-Западного фронта в последовательном проведении в жизнь оперативного плана.
[28]
Известие о выдвижении 2-й русской армии ген. А.В. Самсонова к государственной границе со стороны реки Нарев, пришедшее в штаб VIII-й армии как раз в эти дни, вынудило генерала Притвица начать отход с поля боя. Ведь германская мысль обороны Восточной Пруссии заключалась в том, чтобы разгромить одну из русских армий прежде, чем вторая русская армия сумеет создать своим движением угрозу обороняющейся стороне. Гумбинненское сражение в отношении потерь закончилось ничейным результатом, а в отношении моральной силы войск — несомненным поражением немцев: отход германцев с поля боя означал, что дух русских оказался сильнее. Конечно, бой еще можно было бы возобновить, но если падение духа видно сразу, то точные потери (а точность в данном случае, при сравнительном равенстве сторон в силах, была фактором немаловажным) подсчитываются не один день.
  Командующий VIII-й армией счел себя побежденным и отказался от мысли немедленно возобновить сражение. Этот отказ явился следствием неуверенности в том, что победа будет на германской стороне. Следовательно, втянувшись в новое сражение с 1-й русской армией, можно было не успеть отвести войска вглубь немецкой территории до того, как 2-я русская армия выйдет немцам в тыл и перекроет пути для отступления (германские заслоны не могли сдержать 2-й русской армии). Участник Восточно-Прусской операции В. Рогвольд справедливо пишет об этом: «При таких обстоятельствах командующий немецкой армией, не рассчитывая в ближайшие дни покончить с 1-й русской армией, чтобы получить полную свободу для маневра и опасаясь катастрофы, если 2-я русская армия появится в тылу сражающихся с 1-й армией немцев — решил отвести все свои войска за Вислу».
  Отказ от продолжения сражения при Гумбиннене стал причиной следующего шага, предполагаемого упадком моральной силы и духа немецкого командования: приказом генерала Притвица об отступлении VIII-й армии за Вислу. То есть, несмотря на фактически «ничейный» результат сражения, германское командование потеряло силу воли. Большие потери, бегство ряда частей XVII-ro армейского корпуса с поля боя, и данные о многочисленной русской коннице, в своей совокупности побудили немцев к отступлению, не попытавшись возобновить сражение с частями 1-й русской армии.
Кроме того, было еще одно обстоятельство отступления противника от Гумбиннена без нового сражения — уже чисто арифметическое. Согласно принятому в Российской империи накануне войны мобилизационному расписанию за № 20, в состав 1-й армии вместо 1-го армейского корпуса, отправляемого на другое направление (2-я армия) включался 20-й армейский корпус. Верховный главнокомандующий
[29]
великий князь Николай Николаевич, перетасовав уже в ходе сосредоточения известное германцам мобилизационное расписание 1912 года за №18, случайным образом еще больше изменил известные противнику сведения. В сражении у Гумбиннена германцы полагали, что в 1-ю русскую армию должны входить Гвардейский, 1-й, 3-й, 4-й армейские корпуса и 5-я стрелковая бригада — восемь с половиной пехотных дивизий. Однако показания пленных обнаружили в войсках ген. П.К. фон Ренненкампфа еще и 20-й армейский корпус, который должен был входить в состав 4-й армии Юго-Западного фронта. Первый армейский и Гвардейский корпуса обнаружены не были, но они должны были быть в русской 1-й армии, и никто из немцев не усомнился в предвоенных данных разведки.
  Если бы немцы твердо рассчитывали на победу, то даже после тактического поражения при Гумбиннене, командующий VIII-й армией ген. М. фон Притвиц должен был притянуть к себе ХХ-й армейский корпус ген. Ф. фон Шольца, прикрывавший Восточную Пруссию со стороны Нарева, и возобновить сражение через пару дней. В таком случае 1-я русская армия, возможно, была бы разбита, что позволяло германскому командованию с успехом бороться против 2-й русской армии. Но — предвоенные сведения, помноженные на собственную ошибку в оценке неприятельских сил, дали иной расклад оперативного замысла. Вечером 7 (20) августа после сражения командующий VIII-й германской армией ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон определил силу 1-й армии ген. П.К. фон Ренненкампфа в десять с половиной пехотных дивизий (данные мобилизационного расписания № 18 плюс 20-й армейский корпус). Да еще и многочисленная конница. Такой подсчет означал, что русские имеют существенное численное превосходство над Восточной группой VIII-й германской армии. Между тем фактически 1-я армия имела лишь шесть с половиной пехотных дивизий (Гвардейский корпус убыл под Варшаву, а 1-й армейский корпус был переброшен на левый фланг 2-й армии) . Такая оценка, наряду с большими потерями как наглядной демонстрацией степени боеспособности русских, явилась одной из основных причин, побудивших неприятеля отступить от Гумбиннена 7 (20) августа 1914 года.
  В ночь на 7 (20) августа немцы стали отступать без малейшего противодействия посредством преследования со стороны русских. Одним из итогов сражения явилась его незавершенность с русской стороны: отсутствие преследования противника сразу же после победы. Причем здесь имеется в виду не тактическое преследование (вслед за отступающим неприятелем на самом гумбинненском поле), но оперативное — на следующее утро по пятам откатывающегося врага. Войска 1-й армии оставались на месте прошедшего сражения в течение двух дней. Это обстоятельство позволило впоследствии утверждать, что 1-я армия должна была, не теряя времени, броситься вперед и уничтожить противника, отходившего, кстати говоря, за заблаговременно укрепленную линию реки Ангерап (семь-восемь километров к западу от реки Роминта). В отечественной историографии можно встретить утверждение, что русские вполне могли довершить разгром противника, что «обстановка позволяла русскому командованию нанести крупное поражение VIII-й немецкой армии. Благоприятный момент был упущен. Вместо того, чтобы организовать
[30]
преследование разбитых в Гумбиннен-Гольдапском сражении германских войск, генерал Ренненкампф бездействовал».
  Но вряд ли командующий 1-й армией мог нанести неприятелю «крупное поражение». Даже само соотношение сил было не в пользу 1-й армии (если учесть не простое соотношение штыков и сабель, которое также по числу штыков приближалось к равенству, а огневую мощь дивизий и корпусов, и нерешительность русской конницы). Превосходство русских заключалось, прежде всего, в силе духа и степени обученности солдатского состава. Однако можно вспомнить личный состав германского 1-го армейского и 1-го резервного корпусов, из местных уроженцев, чтобы сказать, что немцы были готовы упорно драться даже и после поражения. Напомним также, что все без исключения командиры германских корпусов, в том числе и командир 17-го корпуса ген. А. фон Макензен, чьи войска понесли наибольшие потери и побудили командующего VIII-й армией посчитать себя побежденным, настаивали на немедленном возобновлении сражения. Конечно, неизвестно, каков был бы результат нового сражения, но тот факт, что германские командиры отнюдь не потеряли присутствия духа, очевиден.
  В оценке численности русских войск, как показано выше, ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон ошибся на целых четыре пехотных дивизии, то есть, более чем на шестьдесят тысяч активных штыков с соответствующей артиллерией. Возобновление сражения означало бы, что противник получал возможность определить действительную численность 1-й русской армии, что при отсутствии тяжелой артиллерии могло привести уже к поражению войск генерала Ренненкампфа, пока части 2-й русской армии медленными темпами еще только выдвигались к границе. Нехватка пехоты в 1-й русской армии (в связи с образованием Варшавской группировки по велению Верховного главнокомандующего) не позволила командующему 1 -й армией добить врага: еще неизвестно, что последовало бы на следующий день после боя, будь у П.К. фон Ренненкампфа еще один армейский корпус.
  Однако ген. Ренненкампф, «почивая на лаврах» своей победы, не придал должного значения тому, что его войска утратили соприкосновение с противником. Проигнорировав неоправданную бездеятельность своей кавалерии, командующий не предпринял организационных и дисциплинарных шагов в отношении кавалерийского командования, которые диктовала ему его должность. Не обеспокоившись фактом «потери» противника, ген. Ренненкампф занялся подготовкой похода на Кенигсберг,
[31]
словно речь шла о колониальной экспедиции или подавлении какого-либо восстания. Иначе говоря, учитывая моральное потрясение германцев, разочарованных неблагоприятным для них исходом первого же сражения, русским можно было попытаться превратить тактическое поражение противника в оперативный успех, вынуждающий врага поспешить с отступлением за Вислу. Приходится констатировать, что подобные активные действия, связанные с борьбой за темпы операции, оказались чужды русским военачальникам. Только горький опыт войны побудит русских генералов ценить фактор времени в проведении операций. Действительно, командующий 1-й армией не сумел организовать преследования отступающего неприятеля, зато своевременно отправил телеграмму вдовствующей императрице Марии Федоровне (шефу Кавалергардского гвардейского полка, входившего в состав 1-й гвардейской кавалерийской дивизии) о потерях в Кавалергардском полку с перечислением имен погибших и раненых офицеров.
  Русское командование начала войны воевало еще по старым принципам воевания: сразился, отдохнул, понемногу пошел в преследование, которому перед войной никто и не учил, Достаточно, наверное, вспомнить, что в век железных дорог, в Восточной Пруссии, столь богатой железнодорожной сетью, русские преследовали противника конницей не сразу после боя, а через сутки-другие после него. За это время неприятель становился уже недосягаем. Это относится не только к ген. П.К. фон Ренненкампфу, ведь и главнокомандующий армиями фронта ген. Я.Г. Жилинский также разделял взгляды на необходимость отдыха войск после боя, в том числе, и резервов, не участвовавших в сражении, Отметим также, что до поля сражения при Гумбиннене части 1-й русской армии прошли шесть дней без дневок — то есть, без дневного отдыха. Именно на 7 (20)-е августа была назначена первая дневка, но действия немцев, принявших бой перед укрепленной линией реки Ангерап, спутали все планы штаба 1-й армии. Следовательно, к 8 (21)-му числу русские солдаты и офицеры, непрерывно маршировавшие от государственной границы несколько дней,
[32]
затем еще и нанесшие поражение неприятелю, просто-напросто выдохлись, и минимальный отдых им был необходим. Те два дня, что 1-я армия стояла на поле Гумбинненского сражения, были использованы командованием армии для того, чтобы подтянуть тылы. Таким образом, преследовать откатывающегося вглубь Восточной Пруссии противника могла только армейская кавалерия ген. Гуссейна хана Нахичеванского, который этого не сделал. В связи с тем, что хан был назначен на свой пост командованием фронта и имел обширные связи в придворных кругах, сместить его ген. П.К. фон Ренненкампф не решился.
Помимо того, напомним, что русская оперативная мысль Восточно-Прусской наступательной операции заключалась в том, чтобы дать время 2-й армии выйти на железнодорожную магистраль в районе Алленштейн — Остероде. Это должно было отрезать противнику отход за Вислу. Поэтому, как предполагалось до войны, 1-я армия и не должна была форсировать свое продвижение вслед за неприятелем вглубь Восточной Пруссии, чтобы 2-я армия успела перерезать железную дорогу. То есть, 1-я армия должна была приостановить свое движение. Вероятно, что командующий 1-й армией, давая своим войскам отдых 8 августа, учитывал и этот момент.
  Не было нужды и в дневке 8 августа, особенно — для конницы. По крайней мере, авангарды вполне могли двинуться вперед. В этой дневке сказались традиции прошлых войн. Но возможно, главная ее причина заключалась в том, что ген. П.К. фон Ренненкампф не успел наладить связь между отдельными подразделениями, чтобы твердо взять управление армией в свои руки. Этим отчасти объясняется и личное бездействие командующего армией, и отсутствие в сражении армейской конницы ген. Гуссейна хана Нахичеванского. К тому же, нельзя забывать, что русский тыл еще не был устроен. Это значит, что русская артиллерия имела при себе лишь часть положенного возимого боезапаса, а пополнение его не могло быть своевременным, так как полное отмобилизование русских тылов даже по плану должно было произойти только на двадцать первый день со дня объявления мобилизации (Гумбиннен русская армия вписала в свою боевую летопись на восемнадцатый день). А ведь еще требовалось и доставить снаряды в войска. Так, например, конница 1-й армии в бою у Краупишки — Каушен расстреляла большую часть своего боезапаса, который был пополнен только 9 (22) числа. Это стало одной из основных причин бездействия русской кавалерии в день Гумбиннена: стрелять конной артиллерии фактически было уже нечем.
  Как бы то ни было, поражение немцев под Гумбинненом не было ни решительным, ни тяжелым в тактическом отношении (иное дело — стратегическое значение данной небольшой победы, побудившей немецкое верховное командование приступить к переброске войск из Франции на Восточный фронт). Значительную роль в том, что русским не удалось добиться решающего успеха при Гумбиннене стало даже не столько соотношение сил, сколько «сюрприз», преподнесенный германскими тяжелыми батареями. Как свидетельствует участник тех боев Г. Гоштовт, спустя несколько дней при дальнейшем движении вглубь Восточной Пруссии, «пехотинцы шли бодро, несмотря на два предшествовавших больших перехода. Они еще были полны впечатлений от победоносно
[33]
кончившегося Гумбинненского боя. Жаловались только на обилие у немцев артиллерии». Ясно, что германское превосходство в артиллерийском отношении, подмеченное русскими солдатами, являлось, прежде всего, результатом действия на поле боя тяжелых гаубиц.
  В свою очередь, генерал П.К. фон Ренненкампф, оценивая роль тяжелой артиллерии неприятеля, так доносил командующему Северо-Западным фронтом ген. Я.Г. Жилинскому о Гумбинненском сражении: «В боях 4 и 7 августа наибольшее число потерь относится на счет артиллерийского огня противника... подталкивание залегших цепей способом Драгомирова, примененное немцами, видно, не удалось; бросаемые вперед батальоны, дойдя до своих цепей, залегают и не подвигаются вперед, боясь своего же огня сзади». Указывая, что противник превосходит русских в техническом отношении, командующий 1-й армией посчитал, что русские превосходят неприятеля в ружейном огне, моральном отношении и военном искусстве. Что касается последнего, то генерал Ренненкампф явно поторопился в своей оценке.
  Исходя из вышесказанного, видно, что по всем объективным показателям исход сражения под Гумбинненом должен был стать успешным совсем для противоположной стороны — для немцев. Мало того, что русские войска уступали врагу в огневом отношении, так еще и были лишены армейского руководства и поддержки со стороны собственной кавалерии. Характерно, что значение сражения при Гумбиннене отлично сознавалось во Франции. Так, всем офицерам, участникам боя — «Спасителям Парижа», как называли во Франции войска 1-й русской армии — были заготовлены ордена Почетного Легиона. Французы полагали, что это только начало. Так, отец сражавшегося в 1-й армии барона П.Н. Врангеля, Н.Е. Врангель, в это время находившийся в Париже, вспоминал о настроениях парижской публики: «Пришла весть о вторжении Ренненкампфа в Восточную Пруссию, и восторгу не было предела. Русские стали героями дня, русских носили на руках. На улице нас останавливали незнакомые, спрашивая, когда мы будем в Берлине. Что скоро, в том никто не сомневался, но когда? Через день, через два. О неделях никто и слышать не хотел».
[34]
Крушение блицкрига

  Сознавая превосходство противника в железнодорожном маневре, который мог помочь немцам как перегруппировать войска, так и способствовать отходу за Вислу, русское командование озаботилось принятием мер для ликвидации этого преимущества неприятеля. Во исполнение плана кампании, еще 6 (19) августа ген. П.К. фон Ренненкампф приказал начальнику армейской кавалерии ген. Гуссейну хану Нахичеванскому приступить к более энергичным и подвижным действиям, ведя разведку и уничтожая железные дороги. Характерно, что русская кавалерия должна была бы разрубить неприятельские коммуникации не только южнее, но и западнее крепости Кенигсберг. Тем самым вся германская группировка, что оказалась бы отведенной в Кенигсберг, оказывалась в блокаде.
  Между тем, 7 (20) августа в 21.00 командующий VIII-й германской армией ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон отдал приказ об отступлении за Вислу. Немцы просто-напросто запаниковали и, не успев еще оценить обстановки по достоинству, поспешили отказаться от возобновления операции (эта ничем не обоснованная паника в армейском штабе пройдет уже через сутки). Так что командующий VIII-й армией сообщал в ставку начальнику Полевого Генерального штаба ген. X. Мольтке-Младшему: «Ввиду наступления крупных сил с рубежа Варшава — Пултуск — Ломжа, не могу использовать обстановку впереди моего фронта и уже ночью начинаю отход к Западной Пруссии. В предельной степени использую железнодорожные перевозки».
  В то же время, это решение вызвало недовольство в штабе VIII-й армии. Первый офицер Генерального штаба (начальник оперативного отдела) полковник Гофман и обер-квартирмейстер генерал-майор Грюнерт высказались против отступления, предложив, раз уж командующий не решается драться с 1-й русской армией, организовать удар по 2-й русской армии. И проблема здесь не столько в поражении русских, сколько в том, чтобы выиграть время, потребное для выигрыша войны во Франции. Достичь этого было возможно только активной обороной Восточной Пруссии, внутри самой же провинции. Но генерал Притвиц,
[35]
не сумевший своевременно оценить ситуацию, настоял на подготовке к отходу за Вислу.
  Начальник штаба кайзера Вильгельма II ген. X. Мольтке-Младший, получив известие из VIII-й армии, также предложил командующему VIII-й армией провести операцию против 2-й русской армии: раз уж не пригодились шаблоны учений 1903 года (против 1-й русской армии), значит, следовало попытаться применить образцы 1905 года. Для вящего эффекта генерал Мольтке запросил мнение командиров корпусов, оборонявших Восточную Пруссию, в обход штаба армии. И, как выяснилось, ни один высший начальник VIII-й армии (кроме болевшего начальника штаба армии — графа Вальдерзее) не разделял мнения ген. М. фон Притвица об отступлении за Вислу без боя. Все командиры корпусов горячо поддержали мысль немецкой ставки о новом ударе по русским. Решение оставить Восточную Пруссию влекло за собой два серьезных последствия. Во-первых, угрозу русского вторжения в центральную Германию через Познань. Немцы уже знали, что в районе Варшавы сосредотачивается сильная русская группировка, не предусмотренная предвоенными планами развертывания (это была инициатива Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича). Эта группировка, на пути которой стоял только слабый ландверный корпус генерал-полковника Р. фон Войрша (30 000 штыков), могла как принять участие в борьбе за Нижнюю Вислу, так и непосредственно наступать на Берлин. В любом случае, отступление VIII-й армии из Восточной Пруссии означало, что русские группировки (1-я армия, 2-я армия, Варшавская группа), пока еще разрозненные, объединят свой фронт, сомкнув оголенные фланги, после чего возможность их разгрома станет практически невероятной. Маневр против открытых неприятельских флангов являлся единственным козырем немцев, уступавших русской стороне в общем соотношении сил. Во-вторых, одержав успех в Восточной Пруссии, русские могли бросить все резервы против успешно наступавших в русскую Польшу австрийцев. Между тем, австрийцам принадлежала важная роль в планах графа Шлиффена: именно австрийские армии должны были сковать большую часть русских войск, пока немцы нанесут решительное поражение Франции и сумеют высвободить свои армии для переброски их на Восточный фронт. В эти
[36]
дни австрийцы наступали на люблин-холмском направлении, и уже успели нанести русской 4-й армии поражение при Краснике (10-11 (23-24) августа). Передача русских резервов на этот участок фронта означала, что напор австро-венгерских армий будет остановлен.
  И все-таки генерал Притвиц был уверен, что отступление за укрепленную линию Вислы — есть единственно верное решение. Между тем, такое решение лишь усугубляло положение вещей. Дело в том, что Гумбинненское сражение вызвало панику среди местного населения и массовый наплыв беженцев в Берлин. Ген. В.Е. Флуг, который в 1914 году будет командовать 10-й армией, дравшейся с немцами в Восточной Пруссии, справедливо отметил по этому поводу: «...наше вторжение в Восточную Пруссию вызвало в Германии страшную панику, захватившую и столицу империи. Многие беженцы, проживавшие в это время на пригородных дачах, стали поспешно возвращаться в город для укладки своего имущества, ввиду близкой, по их мнению, эвакуации столицы.
  Распространителями паники были, главным образом, бежавшие восточно-прусские помещики, представители господствовавшего в Прусском королевстве т.н. юнкерского сословия. Эти люди не жалели красок, чтобы наступление русской армии представить чем-то вроде нашествия гуннов призывая печать и общественное мнение к оказанию влияния на государственную власть в смысле побуждения ее к принятию срочных мер для спасения германской культуры от «восточных варваров». Разумеется, все это было сильно преувеличено, однако впечатление было произведено и германское командование оказалось не в силах осуществить на деле, в чистом виде, положенный в основание ведения всей войны план, сущность которого сводилась к тому, чтобы временно пожертвовать кое-чем на Востоке, для того, чтобы выиграть все на Западе. Эта уступка, в вопросе ведения войны, общественному мнению, взбудораженному восточно-прусскими беженцами, имела непоправимые для Германии последствия и показывает, что в данном случае германское верховное командование было далеко не на высоте своего положения». Впрочем, поражение при Гумбиннене, и последовавшее за этим отступление вглубь Восточной Пруссии, не лучшим образом подействовало и
[37]
на личный состав частей германской VIII-й армии. Пессимистическим настроениям поддалась и часть личного состава германской VIII-й армии, о чем свидетельствовали письма и личные дневники, найденные на убитых немцах. Как сообщает участник войны, «Совершенно очевидно, что решение Притвица уходить за Вислу отразило лишь общественное мнение и в частности мнение участников Гумбинненского сражения, а не являлось результатом его личной впечатлительности».
  Намерение оставить Восточную Пруссию вызвало шквал негодования в высших кругах Германии. В свое время сам граф А. фон Шлиффен был отправлен в отставку за то, что в своем планировании донельзя рискованного «блицкрига» посмел допустить оставление Восточной Пруссии и Саарского района, во имя победы под Парижем. Теперь, когда командующий VIII-й армией решил выполнить заветы генерала Шлиффена в их наиболее негативном выражении, прусское юнкерство, наиболее страдавшее от нашествия русских в восточной провинции, потребовало от кайзера Вильгельма II принятия срочных мер по отстаиванию колыбели германской монархии. Поэтому именно сам Верховный главнокомандующий, император Вильгельм II настоял перед ген. X. Мольтке-Младшим на переброске в Восточную Пруссию дополнительных сил из Франции.
  Необходимо отметить, что сама по себе идея о переброске подразделений с Запада на Восток принадлежала командующему VIII-й армией ген. М. фон Притвицу. Именно он в телефонном разговоре со ставкой, ведшемся на истерических тонах, заявил, что если VIII-я армия не получит немедленно подкреплений, то нет никакой надежды удержать даже и линию Вислы. То есть — того рубежа, сдачи которого ни в каком случае не предполагал даже и граф А. фон Шлиффен, подчинивший борьбу на Восточном фронте примату гигантских «Канн» на Западном фронте. Следовательно, именно кайзер, исходивший из информации, предоставленной ему генералом Притвицем унд Гаффроном и, напомним, прислушивавшийся к его мнению, вынудил ген. X. Мольтке-Младшего пойти на поводу у запаниковавшего раньше времени военачальника и согласиться на переброску на Восток войск из Франции.
  Впрочем, справедливости ради надо заметить, что генерал Мольтке и сам сочувствовал такому решению. Сочувствовал потому, что не [38]
смог так же твердо, как его дядя, или ученик X. Мольтке-Старшего — А. фон Шлиффен — провести в жизнь то планирование, что являлось единственной возможностью для немцев вывести Францию из войны — «План Шлиффена». Советский ученый В.А. Меликов говорит: «Донесения о временном отходе германских войск под Гумбинненом 20 августа [нового стиля], вторжение русской армии Самсонова с юга в Восточную Пруссию, мысль, что над англо-французами уже достигнут решительный успех и что достаточно еще незначительного нажима и победа на Западе обеспечена — все эти данные и предположения как-то своеобразно преломились в оперативно-стратегическом творчестве германской главной квартиры... Тревожные сведения из Восточной Пруссии сломили волю полководца».
  Таким образом, перед генералом Мольтке встала проблема, откуда же взять эти затребованные для Востока войска. Успехи немцев во Франции и донельзя оптимистические донесения из передовых армий правого крыла генералов А. фон Клюка и К. фон Бюлова, наряду с победами армий левого крыла под Мецем, побудили начальника Большого Генерального штаба ген. X. Мольтке-Младшего, согласиться с возможностью перебросок ряда немецких частей с Запада на Восток. При этом ген. X. Мольтке допускал, что вполне возможно перебросить в Восточную Пруссию до шести армейских корпусов! Два из них — XI-й армейский (ген. О. фон Плюсков) и Гвардейский резервный (ген. М. фон Гальвиц) корпуса — были взяты из ударного крыла, и без того вдвое ослабленного еще при сосредоточении по сравнению с планированием графа Шлиффе-на. Конечно, прочие армии также должны были выделить корпуса для Восточного фронта, но первыми изъятию из ударных группировок подлежали как раз эти корпуса — XI-й армейский и Гвардейский резервный. Интересно, что на левом крыле предназначенные для переброски корпуса были по получении приказа об их переброске немедленно введены командованием в бой, и получить их X. Мольтке-Младшему так и не удалось. Поэтому-то на Восточный фронт и были посланы корпуса из ударного крыла.
  Эти войска, перебрасываемые германским командование на Восточный фронт, окончательно ослабили армии правого крыла, того самого крыла, которые граф А. фон Шлиффен завещал всемерно усиливать любыми частями, какие только удастся получить с более пассивных
[39]
участков фронта. Ведь помимо двух армейских корпусов вне решающего сражения за Францию — Битвы на Марне — останутся еще и два резервных корпуса (Ш-й и IX-й), отправленные к Антверпену, куда отступила бельгийская армия. Да еще VII-й армейский корпус был удержан под крепостью Мобеж.   Отправка этих войск на Восток стала той последней каплей, что окончательно подвела черту под планированием ген. А. фон Шлиффена, в свое время планировавшего обходить Париж с севера. Теперь 1-я германская армия ген. А. фон Клюка сможет двигаться на Париж лишь с севера, открыв свой фланг и тыл контрудару со стороны французской столицы. Не имея резервов, чтобы закрыть все бреши между флангами 1-й и П-й армий, чтобы все-таки опрокинуть противника и совершить маневр с южной стороны Парижа, как то завещал граф А. фон Шлиффен, германские командиры смогут лишь поддерживать инерционное движение перед французской столицей. М. Галактионов пишет о преддверии Битвы на Марне следующим образом: «После приграничного сражения темпы движения 1-й армии становятся вопросом жизни и смерти для всего маневра в целом... Чтобы выйти к Нижней Сене, западнее Парижа, осталось еще 100 км. Но теперь французы вполне разгадали маневр противника... в действительности исход событий был предрешен тем, что 1-я армия уже не была ведущей силой всей наступающей массы германского войска. Напротив, она сама тащилась за стратегической инициативой, которую осуществляли — плохо, хорошо ли — соседние армии: каждая из них действовала на свой страх и риск. Под силой инерции наступательного фронта 1 -я армия подалась к востоку, гонясь за тенью отступающего противника».
  Ослабление германских армий на Западном фронте последовало еще и потому, что сила сопротивления союзников по Антанте недооценивалась германским верховным командованием, воодушевленным первыми успехами. Как справедливо отметили советские военные исследователи, опиравшиеся на данные немцев, к 12-14 (25-27) числу (отправка двух корпусов и кавдивизии на Восточный фронт), «Боеспособность англичан и французов трудно было оценить, а бельгийскую армию считали уже неспособной для серьезного наступления. Последние действия союзников расценивались, как борьба за выигрыш времени, чтобы облегчить наступление русской армии».
  Таким образом, во имя удержания Восточной Пруссии, была ослаблена ударная германская группировка, на долю которой, согласно планированию ген. А. фон Шлиффена, должна была выпасть главная задача разгрома англо-французов: охват противника вокруг Парижа. Получается, что незначительный, в принципе, тактический успех русских под Гумбинненом,
[40]
на деле стал крупнейшей стратегической победой, во многом определившей исход войны. Непосредственно на правом германском крыле на Марне 510 000 французов дралось с 400 000 немцев: дополнительные семьдесят тысяч штыков и сабель с могущественной артиллерией не помешали бы в этот момент командующим II-й армией генералу Бюлову и 1-й армией — генералу Клюку. Вот, от какой «мелочи» может порой зависеть судьба войны.
  Также, к погрузке для отправки на Восток предназначались V-й армейский корпус из состава V-й армии (возвращен на Западный фронт, но опоздал к началу Битвы на Марне — еще сорок пять тысяч штыков) и одна кавале­рийская дивизия (8-я) — отправлена на Восток. Еще три корпуса, как говорилось выше, были уже введены в бой на левом крыле в Лотарингии и потому остались во Франции. Таким образом, успехи русских в Восточной Пруссии заставили верховное германское командование «потерять голову» и проиграть «блицкриг», а с ним и всю войну, выдернув из ударного крыла несколько десятков тысяч штыков. А.А. Керсновский совершенно справедливо и выразительно отметил: «Гумбиннен родил Марну — геройские полки и батареи 25-й и 27-й дивизий своей блестящей работой на гумбинненском поле решили участь всей Мировой войны!».
Сам же командующий VIII-й армей ген. М. фон Притвиц (уже после телеграммы в ставку верховного командования о своем намерении
[41]
отойти за Вислу) все-таки сумел преодолеть негативные настроения в войсках и собственном штабе, и приказал начать воплощать в жизнь план активной обороны Восточной Пруссии. То есть, 9 (22) августа, после двухсуточного обдумывания ситуации, генерал Притвиц пришел к выводу о продолжении обороны провинции. Как раз в этот момент немцы получили сведения об отсутствии преследования со стороны 1-й русской армии, и даже более того — о движении главных сил ген. П.К. фон Ренненкампфа не на юго-запад, а в противоположном направлении — на север, к крепости Кенигсберг. Это предполагало, что взаимодействия русских армий между собой в ближайшей перспективе не будет.
  Однако поздно вечером 8 (21) августа, когда генерал Притвиц уже переменил свое решение и приступил к разработке операции против 2-й русской армии, ген. X. фон Мольтке-Младший предложил кайзеру Вильгельму II сменить командование VIII-й армией. Смена командования проистекала из двух причин: во-первых, решительное отражение русского наступления требовало волевого и несокрушимого командира, а ген. М. фон Притвиц унд Гаффрон уже однажды посмел усомниться в успехе обороны Восточной Пруссии. Во-вторых, некоторые разногласия вызывал сам способ претворения плана разгрома 2-й русской армии в жизнь.
  В итоге, 10 (23) августа на Восточный фронт прибывает новое командование — срочно возвращенный из предвоенной отставки генерал пехоты П. фон Бенкендорф унд фон Гинденбург
[42]
и его начальник штаба генерал-лейтенант Э. Людендорф, отличившийся во взятии Лье-жа в Бельгии. Смена немецкого руководства на Восточном фронте подразумевала отказ от отступления за Вислу, и переход к ярко выра-женным наступательным действиям. Г.С. Иссерсон пишет, что это обстоятельство стало причиной морального перелома в отступавших немецких войсках. «Перед новым командова-нием стратегическая альтернатива — отход за Вислу или активная оборона путем наступления — возникнуть не могла. Оно было определенно поставлено перед фактом наступательного плана, проведением коего обуславливался весь смысл перемены командования на Востоке... Само назначение Гинденбурга было обусловлено проведением активной операции против наступающих русских армий и означало резкий переход 8-й армии от отступления к наступлению. В этом смысле назначение Гинденбурга и Людендорфа и было понято всеми командующими генералами, а затем и войска-ми. Та решимость и уверенность, с коими явилось новое командование, еще более внедрило во всю окружающую среду сознание значения отозвания Притвица».
  Таким образом, само назначение Гинденбурга и Людендорфа означало, что они обязаны наступать во что бы то ни стало, и любой ценой отразить русское вторжение в Восточную Пруссию. Еще находясь в пути, новое командование отдало ряд распоряжений, в обход штаба фронта, так как терять времени было нельзя. Главной задачей генералов Гинденбурга и Людендорфа стало достижение превосходства над 2-й русской армией, против которой предстояло действовать. Превосходства — численного, технического, морального. Еще в поезде, мчавшемся на Восточный фронт, ген. Э. Людендорф отдал приказ немедленно остановить эшелоны VIII-й армии, отходившие в западном направлении, и создать сильную группу против правого фланга 2-й русской армии, раз уж не было времени организовывать операцию против 1-й русской армии, Впредь до завершения перегруппировки, германские заслоны, дравшиеся с русской 2-й армией, должны были продержаться столько времени, сколько потребуется командованию, Ради усиления упругости сопротивления, на поддержку ХХ-го армейского корпуса ген. Ф. фон Шольца на крайний левый фланг армии была отправлена ландверная дивизия фон дер Гольца, до этого момента стоявшая на госу-дарственной границе с Данией. Вся ответственность за исход борьбы за Восточную Пруссию
[43]
была передана новому командованию. Людендорф стал немедленно усиливать VIII-ю армию. Во-первых, к линии Алленштейн – Остероде, где ген. Э. Людендорф предполагал дать сражение 2-й русской армии, должны были стягиваться гарнизоны восточно-прусских крепостей – Торн, Кульм, Фордон, Грауденц, Мариенбург. Во имя достижения равенства в живой силе немцы выводили в поле все, что только возможно: ведь в артиллерийском отношении германские корпуса и без того были сильнее русских корпусов. Во-вторых, разумеется, было остановлено само отступление VIII-й армии; при этом части I-го армейского корпуса должны были быть переброшены по железной дороге через крепость Кенигсберг на крайний правый фланг армии – к Остероде. Таким образом, немцы на ходу, все еще отступая перед I-й русской армией, проводили перегруппировку. Этим сразу же закладывалась основа маневра против 2-й русской армии: корпус генерала Франсуа получал задачу обхода левого фланга русских (1-й армейский корпус генерала Л.К. Артамонова, неустойчивость которого в сражении при Сольдау станет причиной разгрома 2-й русской армии под Танненбергом) с последующим выходом на русские коммуникации. Сами Гинденбург и Людендорф, только-только познакомившиеся друг с другом, уже в два часа дня 10 (23) августа прибыли в штаб-квартиру VIII-й армии в крепость Мариенбург.
  То есть, так как единственным наработанным шаблоном для действий германских войск в этом районе были данные полевых военно-стратегических игр графа Шлиффена, разрабатываемых задолго перед 1914-м годом, то действия германского командования на Востоке во многом были заранее запрограммированы этим обстоятельством. Тем более, что после неудачи под Гумбинненом и последовавшего вслед за этим отступления VIII-й германской армии на юго-запад, нанести удар по I-й русской армии уже не представлялось возможным, вследствие потери темпа операции: в этом случае русские действительно брали немцев в клещи. Результат промедления немцев в действиях мог быть только один – уничтожение VIII-й германской армии и потеря Восточной Пруссии с ближайшей перспективой движения трех русских армий (1-я, 2-я и 9-я) на Берлин. Следовательно, выбора у Гинденбурга и Людендорфа не было: только удар по 2-й русской армии.
[44]
  7 (20) августа 1914 года стало переломным днем Первой мировой войны, так как именно в этот день вследствие поражения немцев на Восточном фронте был окончательно нарушен «План Шлиффена» (первым и, вероятно, главным его нарушением стал пересмотр ген. X. Мольтке-Младшим еще перед войной распределения сил и средств между ударными крыльями). Опасение за судьбу Восточной Пруссии — цитадели германского милитаризма — побудило германское верховное командование ослабить ударную группировку в Бельгии (I-я, II-я, III-я армии), перебросив два армейских корпуса на Восток. Следует сказать, что в данный момент на Западном фронте еще только все начиналось. Именно к 7 (20) числу главные силы немцев и французские армии левого крыла встретились на франко-бельгийской границе. Именно к этому дню бельгийская армия отошла в район Антверпена. Именно в этот день немцы заняли столицу Бельгии — Брюссель. Именно к 7 (20) августа французские армии правого крыла окончательно увязли в Эльзас-Лотарингии.
  Чрезмерно оптимистическая оценка тактических побед на правом крыле германцев во Франции, позволили немецкой ставке, вопреки заветам графа А. фон Шлиффена, еще более рассредоточить свои силы, вопреки главному правилу войны, гласящему, что на направлении главного удара всегда должен на- ходиться максимум того, что можно выделить. Конечно, немцы одержали ряд оперативно-тактических побед, главной из которых стала победа в Пограничном сражении 8-12 (21-25) августа. Французы откатывались к Парижу (главнокомандующий войсками Франции генерал Жоффр в эти дни предложил правительству и парламенту переехать в Бордо, допуская оставление столицы), а на быструю перегруппировку противника немцы не рассчитывали. Англичане вообще на какой-то момент посчитали, что борьба во Франции проиграна: буквально накануне французского контрнаступления от Парижа английское командование запаниковало, и англичане даже намеревались пробиваться к портам Ла-Манша, чтобы эвакуироваться в Англию. Французам едва-едва удалось уговорить главнокомандующего Британским экспедиционным корпусом фельдмаршала Д. Френча выдвинуть свои войска на исходные позиции и поддержать союзников в общем контрнаступлении 6-й французской армии от Парижа к Марне. Французский главнокомандующий ген. Ж. Жоффр лично ездил к своему коллеге для уговоров. В середине августа, видя блестящую боевую работу русских армий, англичане даже запрашивали российского императора Николая II о возможности переброски во Францию через Архангельск на британских транспортах трех-четырех русских корпусов.
[45]
  А ведь само это контрнаступление союзников на Марне стало возможным только потому, что в общем немецком фронте между 1-й и II-й армией образовался значительный разрыв. Что было бы, введи немцы в прорыв неприятельского оборонительного фронта, пробитый частями 1-й армии, еще два корпуса? Те самые два корпуса, что были выведены из состава ударного крыла 12 (25) августа — в день окончания Пограничного сражения; само же решение было принято на три дня ранее. До Битвы на Марне оставалось еще целых одиннадцать дней, за которые генерал Жоффр и сумел создать ту группировку, что остановила германский бросок на Париж и, как показало будущее, выиграла войну.
  Таким образом, то сражение Первой мировой войны, что сломало «План Шлиффена», произошло даже раньше, нежели во Франции началось Пограничное сражение, после победы в котором немцы неудержимо устремились к Парижу. И произошло оно на Восточном фронте. Предвоенные обязательства, взятые на себя Российской империей, были перевыполнены: воля германского военно-политического руководства была ослаблена еще до того момента, как борьба заполыхала на собственно французской земле. Главнокомандующий французской армией ген. Ж. Жоффр сумел перегруппировать войска, создав в районе Парижа мощную контрударную группировку, как раз к тому моменту, когда германское наступление на французскую столицу стало выдыхаться.
И потому, Битва на Марне (23-31 августа (5-12 сентября)), подведшая окончательный итог под крахом «Плана Шлиффена» протекала уже в гораздо более благоприятной для англичан и французов обстановке: правое ударное германское крыло было ослаблено на восемьдесят тысяч штыков и сабель. Перед началом Битвы на Марне англо-французские войска имели в своих рядах 1 082 000 чел. при 2 816 легких и 184 тяжелых орудиях; германцы — 900 000 чел. при 2 928 легких и 436 тяжелых орудиях. К тому же англо-французское командование само совершило массу ошибок тактико-оперативного характера. Как справедливо говорит по этому поводу С.Б. Переслегин, скрупулезно исследовавший данный вопрос, «имея в начале сражения выигрыш в два с половиной корпуса (при общем преимуществе в материале), союзники смогли удержать преимущество только в один эффективный корпус. Этого оказалось достаточно». Немцам не хватило совсем чуть-чуть! Это «чуть-чуть» — результат нескольких тактических побед (Гумбиннен, Орлау — Франкенау) русских армий Северо-Западного фронта, подвигших германское военно-политическое руководство к принятию тех роковых решений, которые в конечном счете привели Германскую империю и ее союзников к стратегическому поражению в войне.
[46]



Разработка и дизайн: Бахурин Юрий © 2009
Все права защищены. Копирование материалов сайта без разрешения администрации запрещено.
Лечение межпозвоночной грыжи в санатории за 7 дней! . Кухонные гарнитуры. Встроенный газовый духовой шкаф с конвекцией. Выгодно!