Факты, введенные в научный оборот в последние 10-15 лет, заставляют признать главной причиной поражений Красной Армии в 1941 г. ее низкий профессиональный уровень и, в частности, плохую выучку рядового состава. Выяснить, почему она оказалась плохой, тем важнее, что накануне Первой мировой войны картина здесь была совершенно иной. «Природные солдаты, – писал, например, о русских войсках 1914 г. немецкий полковник Р. Франц, – они были дисциплинированы и превосходно обучены»{1}. В 1940 г. оценка немецких наблюдателей оказалась противоположной. «Потрясающее донесение из Львова о том, как в нем хозяйничают советские русские, — отметил 13 января 1940 г. в своем дневнике Й. Геббельс, – [... ] войска не обучены». «Как сообщают [из СССР. – А.С.], русские очень потешные солдаты, – записал рейхсминистр 13 марта того же года, — нет и следа дисциплины»{2}. «Мы получаем слабо обученного бойца, - подтверждал эти оценки командующий 6-й армией Киевского особого военного округа генерал-лейтенант И.Н. Музыченко, выступая на совещании высшего руководящего состава Красной Армии в декабре 1940 г., – Боец не знает сознательно своих обязанностей. Почему? Потому что он не обучен»{3}.
 «Только показывался кончик каски [...] как его пронизывала пуля», – такова по свидетельству офицера 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка К.С. Попова, была в 1914 г. стрелковая выучка кадровой русской пехоты{4}. А в 1936-1937 гг. в Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА), которая с минуты на минуту могла вступить в бой, пехота из той же трехлинейной винтовки стреляла лишь на 3,1-3,6 балла (по 5-балльной системе); лучший на 1937 г. стрелковый батальон приграничного Белорусского военного округа выбивал из трехлинейки только 3,7 балла, лучший батальон Московского военного
[228]
округа – 3,75{5}. Пехота довоенной РККА стабильно демонстрировала слабую тактическую выучку одиночного бойца, отделений, взводов и рот – наступавших густой толпой, не имевших твердых навыков ни в перебежках, ни в переползании, ни в наблюдении, ни в выборе огневой позиции, ни в штыковом бою, ни и гранатометании{6}. Подчеркнем, что подобным уровнем подготовки Красная Армия отличаюсь не только после пресловутых репрессий 1937-1938 гг., но и до таковых{7}.
 Нельзя списать плохую боевую выучку красноармейцев и на одну лишь слабую подготовленность малообразованного командного состава РККА. Всему вышеперечисленному в русской армии могли обучать даже унтер-офицеры срочной службы, за плечами у которых было максимум 3-4 класса школы да 9-месячный курс учебной команды. Что мешаю подготовить подобных инструкторов-младших командиров в учебных подразделениях РККА? Или хотя бы в военных училищах, Выпускавших командиров РККА, т. е., по-старому, офицеров? Ведь все недостатки и выучке войск мгновенно подмечались при любой поверке любым командиром полка, дивизии или корпуса. Он тут же безошибочно вскрывал их причины И указывал конкретные пути устранения. Следовательно, люди, способные – по своим знаниям – подготовить инструкторов для красноармейцев, в РККА были.
 Изучение состояния боевой подготовки Красной Армии в 30-е гг. показывает, Что добиться хорошей выучки войск мешала не только слабая подготовленность командного состава, но и его низкая требовательность – как к себе, так и к подчиненным. «Это разгильдяйство, к которому мы привыкли сверху донизу, – признавали на активе Наркомата обороны 10 июня 1937 г., – ну, не выполнил и не выполнил»{8}. Все наши достижения, – писал в феврале 1936 г. комдив В. Н. Курдюмов (в 1940—1941 гг. начальник Управления боевой подготовки Красной Армии), – «достигаются не путем систематической работы, а путем штурма. Кончается штурм – начинается реакция, т. е. расслабление и физическое, и моральное. Поэтому достижение в октябре превращается в недостаток в январе. [...] Мы не спим, не едим, а штурмуем, особенно последние дни перед смотром. А в остальное время года темпы нашей работы явно недостаточны»{9}.
 Конечно, склонность к кропотливой систематической работе, к соблюдению порядка в мелочах вообще не свойственна русскому национальному характеру{10}. Требовательности не всегда хватало и в русской армии. Не зря, в частности, В 1911 г. генерал-майор М.В. Грулев ставил офицерам в пример виденного им германского лейтенанта, который «обучал свою полуроту на плацу: битых два часа
[229]
он вьюном носился около полуроты по время ее маршировки и ломки фронта, забегая вперед и с флангов, хлопал себя но ляжкам, теребил волосы, вгоняя себя и полуроту в десятый пот [...] У нас такое неблагодарное дело большей частью препоручается фельдфебелю или даже взводному{11}; а если субалтерн-офицер{12} сам снизойдет для этих занятий, то это делается с таким душевным томлением и скукой, что за версту мухи дохнут»{13}.
 Однако недоработки младших офицеров в русской армии с лихвой компенсировались настойчивой работой главных учителей солдата – унтер-офицеров, воспитанных офицерством в атмосфере беспощадной требовательности. Отзывы окончивших учебные команды русской армии начала XX в. сводятся к одному и тому же: «На всех занятиях жучили лихо, закаливали, муштровали, тянули, отшлифовывали»{14}; «условия службы были невыносимо тяжелы, особенно в учебных командах»{15}. «Мне уже 45 лет, а я и до сих пор чувствую все последствия воспитания в этой учебной команде, – отмечал 15 апреля 1940 г. на совещании в ЦК ВКП(б) комбриг Ю.В. Новосельский, – последствия физического воспитания и, я сказал бы, отчасти нравственного воспитания. Некоторые слабые черты моего характера были в этой учебной команде как-то подправлены»{16}. «Я тоже был фейерверкер, – развил 17 апреля эту тему другой участник совещания, командарм 1-го ранга Г. И. Кулик, – тоже был в учебной команде и убежден, что те, которых я учил, до самого гроба будут помнить, как я их учил»{17}. То, что это не пустые слова, подтверждал, например, маршал Советского Союза И. X. Баграмян, признававшийся в конце 40-х гг., что «знание "военных азов" – полевого устава, строевой подготовки, шагистики, ружейных приемов, обязанностей часового, разводящего, [... ] часового и подчаска полевого караула, дозора и секрета» сохранилось у него с 1916 г.{18}, т. е. с тех пор, как это знание раз и навсегда было вложено в него «унтерами» в 116-м запасном батальоне.
  Почему же эта традиция жесточайшей требовательности в обучении рядового состава Красной Армией оказалась утрачена? При чтении подготовленных штабистами и политработниками аналитических материалов, политдонесений, протоколов партийных и комсомольских собраний и других документов, отражающих повседневную жизнь РККА 30-х гг., создается стойкое впечатление отсутствия у этой жизни цельности. Весь уклад тогдашней армейской жизни не давал командиру сосредоточиться на выполнении его главной (и единственной!) задачи
[230]
– обучения, воспитания и вождения войск. С чисто ленинским пренебрежением к профессиональным государственным служащим командир Красной Армии рассматривался прежде всего как «сознательный гражданин» с массой общегражданских обязанностей. Предельно ясно такой взгляд на профессионального военного был выражен на заседании бюро ВЛКСМ 130-го стрелкового полка 44-й стрелковой дивизии Киевского военного округа 11 ноября 1935 г. Обсуждая поведение не выполнившего комсомольское поручение (организовать во время маневров «изучение вождей») комвзвода Ф. Шевченко, один из выступавших возмущенно заметил: «Шевченко себя, по-моему, не чувствует комсомольцем, а только [выделено мной. – А.С.] командиром взвода»{19}.
  Таким образом, командир Красной Армии не являлся – в полном смысле этого слова – солдатом. Точнее, ему не давали стать солдатом, т.е. человеком, заботящимся исключительно о том, как ему защитить при помощи оружия интересы своего Отечества. Ему (как, в той или иной степени, и всем гражданам СССР) навязывали стандарт поведения революционной интеллигенции. Командир РККА вечно разрывался между «солдатским ремеслом», изучением марксизма-ленинизма и всевозможной общественной работой. Боевая подготовка войск начинала страдать от этого еще тогда, когда будущий командир был курсантом. Так, в конце 20-х гг. отмечалось, что из-за «общественной, партийной и клубной нагрузки» занятость беспартийного курсанта доходит до 12 часов в сутки, а партийного – до 14-15; «времени на самостоятельную работу нет»{20}. Даже после того, как на самом верху забили тревогу по поводу отсутствия у комсостава свободного времени для самоподготовки, – даже тогда, согласно распоряжению начальника Генштаба РККА маршала А.И. Егорова от 6 января 1936г., из 189 рабочих часов командира в месяц 39 (т. е. 20,6%) отводилось на марксистско-ленинскую подготовку (9 часов) и партийную и общественную работу (30 часов){21}.
  Однако вред от превращения солдата в «сознательного гражданина» не исчерпывался одними лишь потерями времени. Происходила «разруха в умах». Командир-«общественник» терял (точнее, не мог приобрести) цельность мироощущения; раздваивались не только его обязанности, но и его сознание. Он уже не мог стать похожим на того описанного М.В. Грулевым немецкого лейтенанта, для которого «взвод вместе с [...] учебным плацем служили, очевидно, всем смыслом жизни [выделено мной. — А.С.]»{22}. Он привыкал к тому, что на учениях можно и нужно «изучать вождей», «прорабатывать» (как, например, в 21-й стрелковой дивизии ОКДВА в марте 1937 г.) положение о работе комсомольских организаций, материалы пленума ЦК ВКП(б), вопрос о классах при социализме, о задачах Дальневосточного края и т. п. Он привыкал к тому, что, «если командир не явится на марксо-ленинскую подготовку, его спрашивают, а если
[231]
командир не явился на стрелковое дело, с ним никто даже не говорит»{23}. Он привыкал к тому, что можно пренебрегать, ссылаясь на ту же общую перегруженность, собственно «солдатским ремеслом»; привыкал, как правильно определил в мае 1937 г. комдив Б.К. Колчигин, к безответственности{24}. О какой требовательности к младшему командиру и бойцу могла после этого идти речь?
  Начиналось это раздвоение сознания опять-таки еще в военно-учебных заведениях. Уклад, царивший в них до революции, создавал «атмосферу, пропитанную бессловесным напоминанием о долге». Этот уклад «перемалывал все те разнородные социальные, имущественные, духовные элементы, которые проходили через военную школу»{25}, ибо каждая его черточка, каждая мелочь училищного быта, каждая минута училищной жизни способствовали одному – выработке из человека солдата. Приведем лишь одну сцену из воспоминаний А.Л. Маркова, зачисленного в 1913 г. юнкером Николаевского кавалерийского училища: «При первых словах моего рапорта ротмистр быстро [выделено мной. — А.С.] надел фуражку и взял под козырек, а группа стоявших в дверях юнкеров, враз [выделено мной. — А.С.] щелкнув шпорами, стала "смирно"»{26}.
  В советской же военной школе 20-30-х гг. подобные сцены – невольно внушавшие будущему офицеру сознание святости службы, исподволь приучавшие истово, не за страх, а за совесть выполнять все ее требования – были практически немыслимы. Раздвоенное, лишенное солдатской цельности сознание курсантов и комсостава школ просто отказывалось относиться к подобным «мелочам» всерьез! Эти «мелочи» просто терялись на фоне таких глобальных проблем, какие решались, например, в 1933 г. в Горьковской бронетанковой школе: «проработки» «решений январского пленума ЦК», «вопросов подготовки к весеннему севу, к уборочной кампании, к сдаче хлеба, выполнения промфинплана шефствующего Горьковского автозавода», «посылки писем в колхозы», «разъяснения решений пленума ЦК по бригадам» в подшефном колхозе, «проведения подписки среди колхозников на 10 тыс. рублей» и т. п.{27} В итоге руководство военно-учебных заведений РККА из года в год вынуждено было констатировать одно и тоже: «В школах не понято то положение, что курсант, находясь в шкале, воспитывается буквально на каждой мелочи, на каждом мероприятии, на каждом шаге своего командира [...] В школах принято за обыденное явление не поправлять курсанта в его недочетах, оставлять без должного вмешательства малейшее нарушение воинской службы; поэтому курсант приучается выполнять обязанности спустя рукава; в курсанте не воспитываются качества пунктуального выполнения своих обязанностей [выделено мной. – А.С.]». И вот конечный результат: «Многочисленные
[232] примеры невыполненных распоряжений рассматриваются как обыденное и неизбежное явление»{28}. Мог ли подготовленный в такой атмосфере командир быть требовательным к младшему командиру и красноармейцу?
  Еще одним мешавшим развитию требовательности к бойцу следствием превращения в СССР солдата в «сознательного гражданина» был подрыв воинской дисциплины. В основе военной политики РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) и в 30-е гг. лежали взгляды российской революционной интеллигенции, органически не понимавшей специфики «солдатского ремесла» и противопоставлявшей «муштру» «сознательности». Выросшая из эпохи Просвещения с ее культом разума, с ее взглядом на человека как на исключительно «умовое» существо, интеллигентская идеология игнорировала ту истину, что сальнее мощнейшего из человеческих инстинктов – инстинкта самосохранения – в бою может оказаться только въевшаяся в плоть и кровь привычка не раздумывая подчиняться приказу начальника. И что такая привычка может быть выработана только непрестанной беспощадной муштрой (это не исключает, конечно, задачи воспитания в солдате патриотизма, чувства долга, т. е. развития того, что принято именовать «сознательной дисциплиной»). Это непонимание «пламенными революционерами» самих основ военного ремесла и воинской дисциплины ярко выразил на заседании Военного Совета при наркоме обороны 22 ноября 1937 г. член Военного совета Харьковского военного округа бригадный комиссар К.И. Озолин. Возмущаясь тем, что на красноармейцев стали налагать больше дисциплинарных взысканий, он так и заявил негодующе: «Тут преследовалась цель выработать солдата, а не революционного бойца»{29}.
  И подобные взгляды, от которых за версту несло красной партизанщиной 1918 года, в 30-е были не редкостью. В сентябре 1932 г. начальник боевой подготовки сухопутных сил РККА А. И. Седякин прямо констатировал, что в войсках все еще «сильны тенденции периода разложения старой армии», что дисциплина все еще воспринимается комсоставом «как какой-то досадный придаток, отрыжка старого режима»{30}. Не редкостью поэтому были и дикие случаи вроде того, что произошел в 1935 г. в 4-м отдельном стрелковом полку Уральского военного округа. Добиваясь должной дисциплины строя, помкомвзвода Абдулин трижды строил и распускал взвод перед тем, как повести его на ужин. После четвертой подачи им команды «становись» 18 бойцов не выполнили приказание (!) – но пострадали не они, а Абдулин! За «проявление старой фельдфебельщины» требовательного младшего командира разжаловали в красноармейцы, а его командира роты «за допущение такого факта» арестовали на трое суток{31}.
  От идеи выработать вместо солдата «революционного бойца» стали отказываться только в 1940 г., после неудач РККА в войне с Финляндией. А до того к красноармейцу сплошь и рядом подходили так, как делал это, например, помощник
[233]
командира но политической части 130-го стрелкового полка 44 й стрелковой дивизии Киевского военного округа Диденко. Чтобы провести тактические учения на «хорошо», заявил он на полковом комсомольском собрании 28 июля 1935 г., «надо прежде всего, чтобы каждый комсомолец [... ] прежде всего сам глубоко осознал политический смысл проводимого учения»{32}. О том, что «прежде всего» нужно помнить присягу, ясно и прямо обязывающую бойца добросовестно изучать военное дело, помполит, естественно, не упомянул. Это был разговор штатского со штатскими, агитатора с «рабочими и крестьянами» – а не солдата с солдатами.
  Вообще, армии после 1917 г. был привит невоенный уклад; в армию были перенесены порядки партийной ячейки, заводской бригады, профсоюзного собрания и т.д. Критика командиров на партийных, комсомольских и красноармейских собраниях не только допускалась, но долгое время и приветствовалась, изображалась как непременное условие повышения боеготовности РККА. Даже командарм 2-го ранга И.Ф. Федько, требуя весной 1937 г. на партконференциях соединений возглавляемой им Приморской группы войск ОКДВА не допускать «комитетчины», оговаривал: если красноармейское собрание обсуждает вопросы не боевой, а политической подготовки, то критиковать командира можно{33}. Позиция, свидетельствующая об абсолютном непонимании высшим комсоставом Красной Армии самих основ воинской дисциплины. Ведь человек – не автомат, легко переключающийся из положения «вне службы» («можно») в положение «на службе» («нельзя»). Привычка беспрекословно повиноваться начальнику может выработаться только, если подчиненный будет видеть в нем начальника всегда, везде, в любой обстановке – к этой истине офицеров в русской армии приучали еще в 70-80-е гг. XIX в.{34}
  А в Красной Армии, с ее невоенным укладом, на приказание командира взвода заправить койку боец мог ответить: «Здесь не японская армия, чтобы над красноармейцами издеваться» (63-й стрелковый полк 21-й стрелковой дивизии ОКДВА, январь 1936 г.); на приказание младшего командира отнести ящик на склад: «Ленин таскал бревна, а ты – подумаешь, шишка, и сам отнесешь» (62-й стрелковый полк той же дивизии, июнь 1937 г.); на требование младшего командира соблюдать дисциплину: «Я таких видал» (134-й стрелковый полк 45-й стрелковой дивизии Киевского военного округа, ноябрь 1936 г.) и т.п.{35} В итоге у комсостава зачастую пропадало последнее желание проявлять требовательность. Так, на партконференции 2-й механизированной бригады ОКДВА в апреле 1937 г. отмечалось, что «некоторые командиры частей [...] боясь критики и самокритики, размагнитились, со всем соглашаются и не ведут борьбы за безоговорочное
[234]
выполнение плана» боевой подготовки{36}. Всего через год с небольшим этой бригаде предстояло сражаться у озера Хасан.
  Наконец, перенесение в армию гражданских порядков приводило к подрыву единоначалия. И условиях, когда за оторванную пуговицу с курсанта принимался взыскивать президиум партячейки (Омская пехотная школа, 1932 г.), когда задачу «распределить [между бойцами. – А.С.] лошадей для чистки» командиру артиллерийского взвода ставило партбюро (5-й стрелковый полк 2-й стрелковой дивизии Белорусского военного округа, 1935 г.){37} и т. п., многие командиры и вовсе отвыкали отвечать за целый ряд проблем. Доходило до того, что, как отмечал в сентябре 1932 г. А.И. Седякин, поддержание дисциплины комсостав начинал считать «делом политорганов», и требовательности опять-таки не проявлял{38}.
  То, что многие беды Красной Армии обусловлены ее невоенным укладом, отсутствием у ее комсостава подлинно солдатского воспитания, психологии солдата, – начинали понимать уже в годы войны. Не в бровь, а в глаз бьет, например, запись в дневнике начальника связи 201-й истребительной авиадивизии 1-й воздушной армии Западного фронта майора Ф. М. Смольникова, сделанная 21 августа 1942 г.: «Выявлено: радиовзвод, ком[анди]р и его нач[альник] раций, болтуны с комс. парт, балетом{39}. Взвод просто не готов для такого пути. Больше того, даже такелаж (мачта), ее основание сгнило-высохло и сломалось, как сухарь. [...] Защитники Родины! Язык на шарнирах. Все прошлые собрания до войны развратили их и не сделали их солдатами. После операции наверное будет партсобрание, оно будет "разбирать" недостатки, оно будет говорить: стыдно, позор, коммунисту так не подобает и т. д. и т. п. Избитые, замызганные слова»{40}.
  Именно сожаление о подмене в РККА солдатского, чисто военного воспитания политическим звучит и в словах выведенного К.М. Симоновым в его «Записках Лопатина» полкового комиссара Бастрюкова (заметим, что названный цикл повестей документален; в нем отображены реальные события, реальные настроения, реальные характеры, с которыми довелось столкнуться осенью 1941 г. военному корреспонденту Симонову). «Фашисты почему сильно воюют? – рассуждает Бастрюков в октябре 1941 г., – они не думают{41}, они знают одно – бей, и все!»{42}.
  И действительно, в вермахте солдатскую психологию, психологию человека, у которого лишь одна задача – отстаивать с оружием в руках интересы своей страны – и который думает только о своем ремесле, умели тогда привить даже рядовому и унтер-офицерскому составу. Характерны показания фельдфебеля
[235]
Хартле, радиста экипажа 217-й эскадрильи дальней разведки, сбитого 23 июня 1941 г. в районе Слонима и допрошенного в разведотделе штаба Западного фронта 28 июня. «По его словам, солдатам и унтер-офицерам приказано заниматься военными, а не политическими делами. [...] Данные о самолете "хейнкель-111" дать отказался по двум мотивам: как преданный солдат Германии, не желает терять совесть перед родиной. [...] Второе: самолеты " хейнкель-111" передавались Советскому Союзу и поэтому не представляют никакого секрета для русского командования. Поэтому было бы оскорблением требовать от него потери чести без всякого повода»{43}. Столь ясные и развитые представления о солдатской чести характеризуют Хартле именно как солдата, человека, который действительно «занимается военными, а не политическими делами».
  «В остальном, – делится своими впечатлениями присутствовавший при допросе Хартле в качестве военного корреспондента К.М. Симонов, – это был довольно убогий, малокультурный парень из Баварии, приученный только к войне и больше ни к чему»{44}. Пренебрежение убежденного коммуниста Симонова к «политически неразвитому бойцу» понятно – но ведь для войны как раз и ценна «приученность» человека «только к войне и больше ни к чему»!
В общем, навязав Красной Армии невоенный уклад, лишив ее подлинно солдатского духа, большевики заранее предопределили низкий профессионализм «армии нового типа». Расплата за претворение в жизнь утопий революционной интеллигенции, за слом русской военной традиции, за «рассолдачивание» армии и наступила в 1941 г.
[236]

{1} Цит. по: Ульянов И.Э. Регулярная пехота 1855-1918. М., 1998. С.5.
{2} «Как германцы, мы никогда не поймем славян» (Из дневника И. Геббельса) // Военно-исторический журнал. 1994. №5. С.37, 42.
{3} Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М., 1993. С.58.
{4} Цит. по: Ульянов И.Э. Указ. соч. С.164.
{5} Российский государственный военный архив (РГВА). Ф.33879. Оп.1. Д.584. Л.309; Ф.11983. Оп.2. Д.247. Л.144, 111.
{6} См.: Смирнов А. А. Большие маневры // Родина. 2000. №4. С.86-93; Он же. К бою – не готовы. Армия маршала Блюхера накануне 1937 года// Родина. 2000. №9. С.74-78.
{7} Смирнов А. А. Большие маневры. С.89.
{8} РГВА. Ф.4. Оп.18. Д.61. Л.213.
{9} РГВА. Ф.31983. Оп.2. Д.520. Л.130.
{10} См. напр.: Энгельгардт А.Н. Из деревни: 12 писем 1872-1887. М., 1987. С.153.
{11} Т. е. старшему унтер-офицеру.
{12} Строевой офицер, занимающий должность ниже командира роты или равного ей подразделения.
{13} Грулев М. Злобы дня в жизни армии. СПб., 1911. С.24.
{14} Трубецкой С. Записки кирасира. М., 1991. С.31.
{15} РГВА. Ф.9. Оп.31. Д.3. Л.108.
{16} Зимняя война 1939-1940. Кн.2. И.В. Сталин и финская кампания: Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б).М., 1998. С.56.
{17} Там же. С.259.
{18} Шагннян М. Путешествие по Советской Армении // Собр. соч.: В 9-ти тт. Т.3. М., 1972. С.594.
{19} РГВА. Ф.3367. Оп.1.Д.2.Л.56.
{20} РГВА. Ф.62. Оп.3. Д.2. Л.104.
{21} РГВА. Ф.33879. Оп.1. Д.579. Л.13-14.
{22} Грулев М. Указ. соч. С.28.
{23} РГВА. Ф.36393. Оп.1. Д.47. Л.6.
{24} РГВА. Ф.33879. Оп.1. Д.584. Л.47-48.
{25} Деникин А.И. Путь русского офицера. М., 1990. С.43.
{26} Марков А. Кадеты и юнкера. Русские кадеты и юнкера в мирное время и на войне // Кадеты и юнкера. Кантонисты. М., 2001. С.63.
{27} РГВА. Ф.9. Оп.31. Д.75. Л.311.
{28} РГВА. Ф.62. Oп.3. Д.17. Л.94; Д.5. Л.293.
{29} РГВА. Ф. 4. Оп.18. Д.54. Л.137.
{30} РГВА. Ф.31983. Оп.2. Д.13. Л.80 (230).
{31} РГВА. Ф.9. Оп.29. Д.215. Л.153.
{32} РГВА. Ф.3367. Оп.1.Д.2.Л.151.
{33} РГВА. Ф.36393. Оп.1. Д.58. Л.27.
{34} Краснов П. Душа армии: Очерки по военной психологии // Душа армии: Русская военная эмиграция о морально-психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997. С. 148-149.
{35} РГВА. Ф.1293. Оп.3. Д.4. Л.39; Д.8а. Л.42; Ф.37928. Оп.1. Д.21. Л.125.
{36} РГВА. Ф.36393. Оп.1. Д.44. Л.31.
{37} РГВА. Ф.62. Оп.3. Д.178. Л.40; Ф.9. Оп.29. Д.214. Л.91.
{38} РГВА. Ф.31983. Оп.2. Д.13. Л.19 (293).
{39} Так в документе.
{40} Смольников Ф. М. Воюем! Дневник фронтовика. Письма с фронта. М., 2000. С.106.
{41} Читай: о не относящемся к солдатскому ремеслу. – [А.C.]
{42} Симонов К. М. Из записок Лопатина. Повести // Собр. соч.: В 6-ти тт. Т. 4. М., 1968. С.607.
{43} Цит. по: Симонов К. Сто суток войны. Смоленск, 1999. С.323-324.
{44} Там же. С.34.
[130]