Среди разнообразных последствий первой мировой войны (политических, экономических, социальных, демографических, военно-технических и др.) социально-психологические последствия относятся к числу, пожалуй, наименее изученных. Между тем, их углубленное изучение является весьма актуальной проблемой, ибо позволяет более адекватно отобразить сложную реальность межвоенного периода, лучше уяснить подспудные механизмы действий и поведения как отдельных политиков, так и целых народов, а также по-новому взглянуть и соответственно оценить некоторые вроде бы хорошо известные явления и процессы.
  Война оказывает негативное, разрушительное воздействие на человеческую психику, моральные установки, общественные идеалы. Однако масштабы разрушений, страданий и гибели людей в мировую войну 1914-1918 гг. были беспрецедентными и поистине ужасающими: было убито и умерло от ран 10 млн. чел., вдвое больше ранено, 7 млн искалечено, от голода, болезней и других лишений, вызванных войною, погибло более 5 млн. гражданского населения; войну унесла столько же человеческих жизней, сколько все европейские войны за тысячелетие до нее. Кроме того, в результате мобилизации десятков миллионов мужчин в армию, ухудшения материального положения гражданского населения, усиления общей неуверенности в будущем произошло резкое падение рождаемости и увеличение смертности. На полях сражений погибло целое поколение мужчин, находившихся в расцвете жизненных сил. Данное обстоятельство серьезным образом сказалось на общей демографической ситуации. Убыль населения только по этим причинам составила почти 21 млн человек.
Однако никакая статистика – какими бы огромными цифрами она не оперировала – не способна отразить и тем более измерить всю глубину личного горя и размеры страданий людей, обожженных пламенем войны. Миллионы ее жертв складывались из миллионов конкретных людей с их неповторимой индивидуальностью, собственной судьбой, свойственными только им переживаниями, болями и надеждами.
  Поэтому понятен тот психологический шок, который вызвали эти колоссальные людские потери у населения воевавших стран. Характерно, что в межвоенный период французские власти так и не решились обнародовать данные о потерях своей страны в 1914-1918 гг., опасаясь [109]
реакции общественности. Жертвы «Великой войны» оказались настолько огромными, что ужас перед угрозой новой войны надолго поселился в душах и сознании европейцев. Это психологическое последствие войны, определявшее настроения населения Франции и Великобритании, оказалось немаловажным обстоятельством, которое должны были учитывать лидеры этих стран, что и послужило, в свою очередь, одной из причин проводимой ими в 30-е годы печально известной «политики умиротворения» фашистских держав.
  В советской историографии эта политика характеризовалась как близорукая, классово ограниченная и даже преступная. Подобные определения – при всей их категоричности – в значительной степени справедливы, хотя и несколько поверхностны, так как упрощают и схематизируют причинно-следственные связи, лежавшие в основе данной политики. Дело в том, что коллективный отпор агрессорам предполагал, в случае необходимости, применение силы против них, ибо защита мира в тех условиях требовала мужества, воли и готовности идти на жертвы. Однако сама мысль о возможных жертвах для населения демократических стран, которые недавно пережили – и не забыли! – колоссальные жертвы и страдания первой мировой, казалась кошмарной, пугающей. Поэтому общественное мнение таких стран было категорически против втягивания в какие-либо локальные конфликты, способные перерасти в европейскую войну (а события в Китае или Эфиопии казались слишком далекими, чтобы усматривать в них угрозу миру в Европе). Страх перед возможностью новой войны в той или иной мере подпитывался сведениями, время от времени становившимися достоянием гласности, о неготовности к войне Англии и Франции, их военной слабости и т. п. Состояние духа жителей французской и английской столиц определялось, как писал Андре Моруа, тем, что они «были лишены бомбоубежищ, противогазов, зенитных орудий и запуганы распространяемыми немецкой пропагандой страшными слухами об отравляющих газах и тысячекилограммовых бомбах, ударная волна от которых способна разрушить целые кварталы»{1}. Стереотипное представление населения этих стран о том, какой будет будущая война, довольно точно передает рисунок, часто встречавшийся на страницах западных газет того времени: экскадрилья самолетов выпускает над городом газ, в клубах которого возникает образ гигантской Смерти с косой.
  Отмеченный психологический феномен помогает уяснить, почему Мюнхенское соглашение, казавшееся постыдным людям во многих европейских странах, Советском Союзе и США, было встречено в Лондоне и Париже с невероятным энтузиазмом и облегчением. Именно такие настроения, напрямую порожденные воспоминаниями об ужасах первой мировой войны, наряду с другими причинами, помешали ведущим политикам Запада своевременно и должным образом оценить всю степень фашистской опасности и мобилизовать население своих стран на борьбу с нею, обрекая их на пассивность и чрезмерную осторожность в своих действиях.
  Воспоминания о людских потерях в первую мировую войну довлели над сознанием французских и английских политиков и военных, стремившихся любой ценой избежать войны, а, начав ее в сентябре 1939 г., бездействовавших, обрекая на поражение своего союзника – Польшу. Командующий союзными войсками во Франции генерал Гамелен говорил тогда: «Я не хочу начинать войну с битвы под Верденом. Во Франции вообще низкая рождаемость, кроме того, мы понесли тяжелые потери во время последней войны. Мы не перенесем нового кровопролития»{2}.
  Вероятно, наиболее характерной чертой общественного сознания 20-х гг. было ощущение духовного кризиса, причины которого также коренятся в психологических последствиях войны. Впервые в истории в нее было втянуто такое количество людей. Напомним, что в армии воюющих государств было призвано 65 млн человек, большинство которых попало на фронт, познав ужас бессмысленных атак, превращавшихся в кровопролитнейшие бойни, и отупляющий быт окопной жизни. Полученные на фронте физические и душевные раны психологически надломили этих людей, которые
[110]
в большинстве своем не смогли по-настоящему адаптироваться к послевоенной, мирной жизни, чувствовали себя лишними в ней, забытыми и обманутыми.
  Возвращение к рутине повседневной жизни, казавшейся еще более тусклой, серой, однообразной, чем до 1914 г., к тому же осложненной равнодушием властей, экономическими неурядицами, дороговизной, инфляцией, безработицей, воспринималось многими из них как чудовищная несправедливость, насмешка над здравым смыслом, издевательство над перенесенными ими страданиями и жертвами, равно как над иллюзиями и надеждами, вызванными окончанием войны. Отсюда появление в массовой психологии западного общества чувства глубокого разочарования и душевной опустошенности, апатии и безысходности. Особенно остро это ощущали ветераны войны. Душевное состояние тех, кто ее прошел очень точно передал во внутреннем монологе одного из персонажей своего известного романа Джон Голсуорси: «Я столько времени жил среди ужасов и смертей, я видел людей в таком неприкрашенном виде, я так нещадно изгонял из своих мыслей всякую надежду, что у меня теперь никогда не может быть ни малейшего уважения к теориям, обещаниям, условностям, морали и принципам. Я слишком возненавидел людей, которые копались во всех этих умствованиях, пока я копался в грязи и крови. Иллюзии кончились. Никакая религия, никакая философия меня не удовлетворяют – слова, и только слова. Я все еще сохранил здравый ум – и не особенно этому рад... Я опасен, но не так опасен, как, те, кто торгует словами, принципами, теориями, всякими фанатическими бреднями за счет крови и пота других людей»{3}.
  Действительно, привычного, довоенного мира с его устоявшимися нормами и представлениями уже не было; впрочем, даже если бы он продолжал существовать, прошедшие войну люди оказались бы неспособными в нем жить, не без оснований считая его ценности фальшивыми, а идеалы – дискредитированными. Понятно, что ветераны войны были враждебно настроены к послевоенному обществу, забывшему про обещанную когда-то «благодарность защитникам отечества» и фактически бросившему их на произвол судьбы. Все это делало их психологически восприимчивыми к радикальным идеологиям, обещавшим быстрые изменения к лучшему. Поэтому многие из них примыкали к левым, а чаще – к право-экстремистским движениям, лидеры которых вовремя уловили и соответственно использовали психологическое состояние этой морально оскорбленной, материально необеспеченной, социально униженной группы населения, к тому же сохранившей остатки воинственных настроений, склонность к насилию, жестокости, порожденных участием в войне. В целом ветераны войны играли заметную роль в формировании политической атмосферы и морального состояния послевоенного общества. Более того, именно эта политическая атмосфера и моральное состояние оказались питательной средой для зарождения и развития фашистского движения. Ее содержанием и был тот потенциал озлобленности и психологической готовности значительного числа людей к разрешению возникших перед обществом проблем посредством радикальных методов, вплоть до насильственных.
  Отмеченное обстоятельство, как нам кажется, позволяет прояснить один очень важный вопрос. Сейчас многие отечественные историки стали довольно активно использовать при объяснении такого феномена как возникновение фашизма, известную мысль У. Черчилля о том, что «фашизм был тенью и уродливым детищем коммунизма»{4}, то есть рассматривают его как политическое течение в капиталистических странах, которое было порождено победой Октябрьской революции в России, и было соответственно реакцией капиталистической системы на революционную волну, что прокатилась по миру после первой мировой войны. Другими словами, не случись Октябрьской революции, породившей «коммунистическую опасность», не появился бы и фашизм. С этим тезисом трудно согласиться, так как он явно упрощает сложный комплекс причинно-следственных связей, лежавших в основе возникновения данного явления. В середине 30-х годов в 20 европейских странах насчитывалось почти 50 фашистских движений{5},
[111]
причем во многих из них в рассматриваемый период обнаружить «угрозу большевизма», даже при большом желании, очень трудно, а, следовательно, и связывать появление в них фашистских партий и движений с данным фактором вряд ли правильно. Европа «забеременела» фашизмом в силу ряда внутренних, имманентно присущих ей явлений и процессов, вызревание которых ускорила война 1914-1918 гг., а «советский (коммунистический) фактор» мог лишь усилить этот процесс.
  К психологическим последствиям войны можно отнести и резко углубившийся конфликт поколений. Молодежь 20-х гг. с презрением относилась к предыдущему поколению, считая его ответственным за возникновение и длительное ведение такой кровопролитной войны, и, в свою очередь, также прибегала к тотальному отрицанию традиционных норм и ценностей. В результате этого после войны не сработал обычный социальный процесс гармоничной передачи ценностей, традиций, норм поведения от одного поколения к другому, от отцов к детям.
  В межвоенный период нарушилась связь поколений, не произошло обычного органичного перехода от одного поколения к другому, более молодому. Американский историк Ф. Джильберт сделал в свое время интересное наблюдение, а именно: к концу 20-х годов лишь несколько человек, принадлежавших к военному поколению, сумели сделать карьеру, продвинуться в ряды политической элиты (А. Иден в Великобритании, Э. Даладье во Франции, Г. Брюнинг в Германии). Подавляющее число ведущих государственных деятелей Европы являлось большей частью людьми, пришедшими в «большую политику» до 1914 года. Именно они осуществляли политическое руководство в своих странах вплоть до новой мировой войны. В результате сложилось странное несоответствие между новыми, подчас очень сложными проблемами, которые создала война 1914-1918 гг. и пожилыми политическими лидерами, призванными решать их, хотя мировоззрение, образ мышления, характер практических действий этих людей сформировались на рубеже XIX-XX вв., то есть, по сути, в другую эпоху. Конечно, и в их среде встречались исключения, соответствующие потребностям времени (напр., Л. Барту или Э. Эррио). Но общей картины это не меняло{6}.
  Более того, между поколениями, которые теперь придерживались кардинально противоположных взглядов на жизнь, разверзлась пропасть. Понятно, что это отнюдь не способствовало консолидации общества с целью преодоления многих проблем, с которыми оно столкнулось в межвоенный период. Наоборот, усилилась отчужденность, индивидуализм, эгоизм, стремление как можно скорее забыть вчерашнее, то есть ужасы пережитой войны, жить сегодняшним днем, не думая, что произойдет завтра.
  В результате в обществе, значительная часть которого жила только сиюминутными интересами, возникал опасный разрыв между прошлым с его уроками мировой войны, не очень хорошо усвоенными, и недалеким будущим, где человечество ожидали еще более страшные испытания. Многие тогда ощущали, что общество бредет вслепую среди хаоса и безверия, в смятении, охватившем, казалось бы, само его существо, и в таком состоянии может прийти либо к циничному равнодушию, либо к психологическому срыву, взрыву эмоций, чтобы избавиться от разочарований, унижений, неверия, обманутых ожиданий, накопившихся в душах людей. Именно такой взрыв эмоций умело использовали нацисты в Германии, одновременно приложив немало усилий, чтобы его спровоцировать. Голландский историк Й. Хейзинга справедливо заметил, что именно на моральном смятении, в котором пребывала западная цивилизация в межвоенный период, диктаторы в Европе захватывали и укрепляли свою власть{7}. Можно сказать, что весь межвоенный период европейское общество пребывало в поисках утраченного душевного равновесия, социального оптимизма, веры в возможности человеческого разума, его творческую силу; однако, эти поиски не увенчались успехом, прерванные началом второй мировой войны.
  Психологические последствия первой мировой войны определили не только духовную жизнь европейского общества в 20-30-е годы, но и сказались [112]
на настроениях и поведении населения колоний и зависимых стран. Как известно, одна из существенных особенностей этой войны состояла в том, что в ней участвовали миллионы людей колониальных стран. Например, Англия и Франция мобилизовали в своих колониях так называемые цветные войска численностью до 6 млн человек, а также использовали миллионы мужчин на различных работах в тылу и на фронте (в Египте, например, в трудовой и «верблюжий» корпуса было мобилизовано 1,5 млн). Кроме того, колонии стали важным источником продовольствия и сырья для воевавших стран Антанты. Все больше людей в этих колониях начинало осознавать значение своего вклада в победу своих метрополий над Четверным союзом и требовать поэтому изменения колониальной политики в плане предоставления им гражданских прав, автономии и т. д. К тому же война нанесла сильнейший удар европоцентризму, то есть представлениям о европейской цивилизации как высшем достижении мировой культуры и прогресса, что в свое время использовалось в качестве идеологического обоснования «цивилизаторской миссии» европейских стран, создававших свои колониальные империи. Как сказал французский политический деятель А. Сарро: «В сознании других рас война наносит ужасный удар образу цивилизации, о которой европейцы с гордостью заявляют, что она у них является высшей ценностью, но во имя которой они четыре года жестоко истребляли друг друга»{8}.
  После войны немало жителей колоний, если так можно выразиться, психологически раскрепостились, перестав смотреть на своих европейских хозяев как на представителей высшей расы, призванных повелевать, приказывать, карать. Этот момент, как нам кажется, наряду с другими, известными причинами, сыграл существенную роль в том подъеме национально-освободительной борьбы, который охватил многие колонии после окончания войны.
  Разумеется, социально-психологические последствия первой мировой войны не исчерпывались изложенными выше. Отметим лишь в заключение, что их изучение имеет не только научно-познавательное значение, но и представляется актуальным с политической точки зрения, давая поучительные уроки, которые следовало бы учесть и в настоящее время. Последнее объясняется тем, что любой действительно крупный общественный катаклизм, как правило, приводит к духовному кризису, душевному смятению, кардинальной ломке идеалов, смене морально-этических ценностей.


{1} Моруа А. Надежды и воспоминания. М., 1983. С.36-37.
{2} Цит. по: Моруа А. Ук. соч. С.61.
{3} Голсуорси Дж. Сага о Форсайтах. Т.2. М., 1973. С.32.
{4} Черчилль У. Вторая мировая война (В 3-х книгах). Кн.1. Т.1-2. М., 1991. С.26.
{5} Gossweiler К. Aufsatze zum Faschismus. Brl., 1986. S.523.
{6} Gilbert F. The End of the European Era. 1880 to the Present. N.Y.-Lnd., 1984. P.164.
{7} Цит. по: Sontag R.A. A Broken World: 1919-1939. N.Y., 1971. P.229.
{8} Цит. по: Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Ч.1. М., 1995. С.117.
[113]