Посвящается памяти прадеда - нижнего чина Новогеоргиевской крепостной артиллерии...



Библиотека
Библиография
Источники
Фотографии
Карты, схемы
Штык и перо
Видеотека

Об авторе
Публикации
Творчество

Объявления
Контакты




Библиотека

Туполев Б.М. Происхождение Первой мировой войны. Ч.2.
// Новая и новейшая история. 2002. №5.
(Окончание. Начало см.: Новая и новейшая история. 2002. №4.)

ОБРАЗОВАНИЕ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ БЛОКОВ.
ПРЕДВОЕННЫЕ МЕЖДУНАРОДНЫЕ КРИЗИСЫ

  После создания германо-австрийского, а затем Тройственного и франко-русского союзов дальнейшее формирование группировок великих держав зависело от позиции Британской империи, пребывавшей в состоянии избранной ею "блестящей изоляции". У истоков ее выхода из утрачивавшей свой "блеск" изоляции на рубеже ХIХ-ХХ вв. стояли различные формы соглашения с обеими новыми внеевропейскими великими державами - США и Японией. Франция и Россия еще оставались тогда главными соперниками Англии на мировой арене. Если бы у Британии дело дошло до войны с какой-либо европейской державой, то это была бы не Германия, а Франция и (или) Россия. Идеальным союзником для Англии в этом случае могла стать Германия, но этому препятствовали германская "мировая политика" и притязания Берлина на гегемонию в Европе{1}.
  Великобритания оказалась перед необходимостью принять решение, в чем должны заключаться ее внешнеполитические приоритеты: заморская империалистическая экспансия и колониальные интересы или защита метрополии от угрозы с Европейского континента? Без стратегической гарантии безопасности метрополии Британская империя развалилась бы как карточный домик.
  Это побудило Англию добиваться устранения колониально-политических противоречий с Францией и Россией за морем, чтобы привлечь обе эти державы как партнеров по "сдерживанию" экспансионистских устремлений Германии, как рассуждали в Лондоне, в интересах всех трех старых великих держав, а также средних и малых стран Европы, которые определенно оказались бы под германским "прессом"{2}.
  После того как в 1898-1901 гг. потерпели неудачу попытки Англии установить союзнические отношения с Германией, когда Берлин не проявил желания выступить на стороне Британии против России в Китае, Япония оказалась в роли противовеса российской экспансии на Дальнем Востоке. С Японией Великобритания пошла в 1902 г. на заключение договора о союзе в мирное время, в чем она вплоть до возникновения мировой войны отказывала своим европейским партнерам. Так англо-японский союз формально завершил "блестящую изоляцию" Англии, правда, вне Европы. Союз с Англией укрепил позиции Японии в отношении России, которая, как и Япония, стремилась к осуществлению своей экспансии в Маньчжурии и Корее. При этом главной целью обеих был Китай{3}.
  Первые годы XX в. ознаменовались окончательным складыванием двух противостоявших друг другу союзов великих держав. Импульсом к этому послужило соперничество европейских стран в Марокко.
  Европейское проникновение в султанат Марокко началось в 40-х годах XIX в., однако в центре межимпериалистических противоречий эта страна оказалась на рубеже столетий. Первыми о своих "правах" в Марокко заявили французские колонизаторы, оказавшиеся после захвата Алжира у марокканской границы. Их основными конкурентами в "мирном проникновении" выступали англичане, а также испанцы, итальянцы и немцы. Однако в 1900 г. Германия в торговле с Марокко уже занимала третье место после Англии и Франции. Особую активность в отношении Марокко проявлял Крупп, выступавший в тесном контакте с германским правительством. Его заинтересованность в Марокко была связана со сбытом вооружения в этой стране и марокканской железной рудой. Пангерманцы в конце 1903 г. открыто выдвинули аннексионистские притязания на Атлантическое побережье Марокко от Рабата до Суса, где находились рудные месторождения{4}.
  Германские происки в Марокко столкнулись с совместным противодействием Франции и Англии, что оказалось неожиданным для немецкой стороны, считавшей англо-французские противоречия непримиримыми. Однако возраставший германский экспансионизм, проявившийся, в частности, в Марокко, подтолкнул британские и французские правящие круги к преодолению существовавших между ними противоречий{5}.
  Кайзер Вильгельм II неоднократно утверждал, что виновником всех несчастий Германии, как и Европы в целом, был английский король Эдуард VII. Когда на 60-м году жизни Эдуард VII вступил на британский престол, уже становилось очевидным, что Германия превращается во вторую после Англии морскую державу. Британским интересам угрожало сооружение немцами Богдадской железной дороги. Единственным выходом для Лондона было заключение союза с Францией и Россией, союза, который основательно сковал бы свободу действий Германской империи. В германской прессе находило отражение нараставшее в немецком обществе беспокойство в связи с активной дипломатической деятельностью Эдуарда VII, направленной на достижение полной политической изоляции Германии на мировой арене{6}.
  Правительство А. Дж. Бальфура, сменившего в 1902 г. Солсбери на посту британского премьер-министра, было тесно связано с английскими компаниями, занимавшимися производством чугуна и стали. Многие английские министры разделяли про-французскую ориентацию банкирского дома Беринга, представитель которого лорд Кромер являлся ведущей фигурой в проведении английской политики в отношении Египта. Значительные личные средства английского короля Эдуарда VII были вложены в банке Беринга. В кругах, связанных с этим банкирским домом, зародилась идея договориться с французскими финансистами, как бы обменяв уже фактически захваченный Англией Египет на Марокко. При этом английские банкиры должны были участвовать в предоставлении французских займов Марокко. Способствовал такой комбинации банк Ротшильда в Лондоне, в свое время содействовавший формированию финансовой основы франко-русского союза 1893 г.
  Правящие круги Англии пришли к выводу, что политика "блестящей изоляции" утратила перспективы на успех из-за резкого обострения межимпериалистических противоречий и сделали ставку на образование военных и политических альянсов{7}. Сложность стоявшей перед английским королем задачи состояла в том, что он должен был превратить в друзей и союзников - Францию и Россию, чего можно было добиться, лишь сделав им значительные уступки. Разрешение этой проблемы Лондон начал с Франции, успешно проводившей до недавнего времени колониальную политику{8}. В создании англо-французского союза выдающуюся роль сыграл Т. Делькассе, возглавлявший с 1894 г. вновь созданное министерство колоний, а с 1898 г. и до июня 1905 г. занимавший пост министра иностранных дел Франции{9}. В 1898 г. французские колонизаторы потерпели крупную неудачу, когда французский отряд капитана Маршана, встретившийся в верховьях Нила с британскими войсками Китченера, под давлением англичан вынужден был покинуть Фашоду, что вызвало во Франции взрыв антианглийских настроений. Французские колониальные круги, сознавая, что дальнейшее продвижение на восток Африканского континента стало невозможным, сосредоточили свое внимание на Марокко, где также столкнулись c противодействием Англии. В 1899-1901 гг. Великобритания оказывала решительное сопротивление всем французским замыслам в отношении Марокко{10}.
  Тем не менее, Делькассе был абсолютно убежден в том, что настоящим врагом Франции является Германия и, кроме России, Париж может обрести лишь одного сильного союзника - Англию. Если Франция собиралась продолжить расширение своей колониальной империи и в будущем вернуть Эльзас-Лотарингию, она должна была положить конец вековой вражде с "туманным Альбионом". 21 марта 1899 г. Делькассе достиг соглашения с Англией, в cоответствии с которым Франция и Великобритания разграничивали сферы своего влияния между Верхним Нилом и Конго. Но это не уменьшило взаимных антипатий в обеих странах, чему способствовала и англо-бурская война{11}.
  Смерть королевы Виктории в 1901 г. и отставка лорда Солсбери в следующем году открыли путь Эдуарду VII и министру иностранных дел лорду Ленсдауну к улучшению отношений с Францией. Англо-французские переговоры начались в июле 1902 г. К этому времени проявился важный симптом ослабления Тройственного союза. В 1900-1902 гг. Франция достигла секретного соглашения с Италией, по которому взамен на признание итальянских притязаний на Триполи Рим заявил о согласии на захват Францией Марокко{12}. Со своей стороны, французское правительство, узнав о германо-английских контактах по поводу Марокко, поручило своему послу в Лондоне выступить с предложением о заключении англо-французского соглашения.
  Во время официального визита в Париж весной 1903 г. Эдуард VII заявил: "Я уверен, что времена враждебных отношений между обеими странами, к счастью, миновали. Я не знаю двух других стран, процветание которых больше зависело бы друг от друга, чем у Франции и Англии". Спустя три месяца президент Франции Э. Лубэ нанес ответный визит Эдуарду VII. Вместе с ним в Лондон прибыл Далькассе, проведший переговоры с Ленсдауном, которые 8 апреля 1904 г. завершились подписанием трех конвенций, означавших установление англо-французского "Сердечного согласия" - Антанты{13}.
  Впервые термин "Антанта" стал использоваться в начале 40-х годов XIX в., когда произошло непродолжительное англо-французское сближение. Соглашение 1904 г. несколько позже стали называть просто Антантой. Подлинными его творцами были Эдуард VII и Т. Делькассе. Оно, как писал E.B. Тарле, "улаживало все спорные вопросы во всех частях земного шара", существовавшие между Англией и Францией{14}.
  В соответствии с первой конвенцией в качестве компенсации за отказ от притязаний на побережье и прибрежные воды Ньюфаундленда Франция получила в Западной Африке различные территории общей площадью около 14 тыс. кв. миль. Наиболее важной была вторая конвенция - о Египте и Марокко, в которой Франция обязалась не ставить больше вопроса об уходе англичан из Египта и не препятствовать их действиям в этой стране. Англия, со своей стороны, предоставляла Франции свободу действий в Марокко. Конвенция имела и секретную часть, опубликованную лишь в 1911 г., в которой говорилось о возможности изменения "политического положения" в Египте и Марокко, если обе страны сочтут это необходимым. По существу эта статья закрепляла британские притязания на Египет и французские на Марокко. В третьей конвенции Англия признавала право собственности Франции на остров Мадагаскар, в ней были решены взаимные претензии в отношении Новых Гебридов, Сиам был разделен на английскую и французскую сферы влияния. Таким образом, "Сердечное согласие" урегулировало главную проблему, разделявшую Англию и Францию, - колониальную{15}.
  Дж. Хальгартен констатировал, что английская внешняя политика при Эдуарде VII "вполне соответствовала настроениям и интересам финансового капитала", а само соглашение "из-за несоблюдения интересов Германии в Марокко" приобрело как в экономическом, так и в политическом отношении "провокационно антигерманский характер". Необходимой предпосылкой подобного соглашения было прогрессировавшее ухудшение англо-германских отношений и связанная с этим возросшая готовность правящих кругов Англии пойти на серьезные уступки Франции. Весомой составной частью системы англо-французских отношений служили интересы обороны обеих держав{16}.
  Антибританская направленность германского внешнеполитического курса проявлялась в неоднократно предпринимавшихся попытках Берлина втянуть Россию в дальневосточные осложнения, ослабив тем самым ее позиции в Европе. Так, во время маневров российского военно-морского флота недалеко от Ревеля 6 августа 1902 г. состоялась встреча Вильгельма II с Николаем II, на которой кайзер неожиданно заявил царю, что хотел бы в будущем именоваться "адмиралом Атлантического океана", а российскому императору предложил титул "адмирала Тихого океана"{17}. В последующие годы Вильгельм II в переписке с царем неоднократно использовал эту терминологию{18}.
  Если в Берлине, подталкивая Россию к войне с Японией, не собирались оказывать ей действенную поддержку на Дальнем Востоке и рассчитывали на обострение англорусских противоречий, то правящие круги Англии были по своим мотивам также заинтересованы в вооруженном противостоянии России и Японии. Британские офицеры находились в японских военно-морских силах и в армии, английская и японская разведки тесно взаимодействовали{19}.
  За два месяца до заключения "Сердечного согласия", 4 февраля 1904 г. разразилась русско-японская война, явившаяся следствием столкновения империалистических интересов России и Японии в Маньчжурии и Корее, а в 1905 г. в России началась революция, - события, приведшие к длительному параличу царского самодержавия на мировой арене. Русско-японская война стала первым примером массивного обратного воздействия конфликта на "периферии мировой политики" на состояние европейской государственной системы{20}.
  Возникновение русско-японской войны было с ликованием встречено в правящих кругах Германии, так как "занятость" России на Дальнем Востоке лишала ее возможности эффективно поддержать в Европе свою союзницу Францию. Французский историк П. Ренувен писал в 30-х годах, что "русско-японский конфликт был... счастливым событием для германской политики: так как Россия была неспособна оказать Франции военную поддержку, франко-русский союз вдруг утратил свое значение"{21}. Эта формулировка представляется слишком категоричной, хотя эффективность франко-русского союза тогда действительно оказалась под вопросом.
  Неожиданные поражения России на море и на суше изменили ситуацию в Европе и в международных отношениях в целом. Русская революция 1905-1907 гг. также серьезно повлияла на складывание комплекса причин первой мировой войяы, сковав на годы активность России как великой мировой державы. Ее армия и флот настолько пострадали во время войны и революции, что Россия надолго утратила роль крупного политического и силового фактора на мировой арене. Однако период резкого ослабления Российской империи должен был завершиться в обозримом будущем. Критической явилась фаза, когда Россия уже была не столь слабой, чтобы уклоняться от оказывавшегося на нее давления извне, но и не настолько сильной, чтобы рисковать участвовать в большой войне, как это было во время Боснийского кризиса 1908-1909 гг.{22}.
  Внешнеполитический паралич Российского государства предоставил германскому правительству возможность использовать в своих интересах переговоры о продлении русско-германского торгового договора 1894 г., чтобы в качестве платы за благожелательный нейтралитет Германской империи во время русско-японской войны и используя резко возросшую потребность России в займах продиктовать ей свои условия нового торгового договора. Прусский министр торговли вскоре после возникновения войны на Дальнем Востоке предложил банкирам Мендельсону и Вашауэру не вступать в эмиссионные дела с Россией без предварительного уведомления правительства. Позднее соответствующие указания получил и Дармштадтский банк{23}. Бюлов весьма прозорливо отметил, что если Россия потерпит в войне полное поражение, она "вероятно любой ценой будет искать сближения с Англией и через ее посредничество с Японией и первым делом откажется от своей азиатской политики, но зато вновь обратится к европейской политике". Подписанный в июле 1904 г. российско-германский торговый договор предоставлял еще более благоприятные условия для германского промышленного экспорта в Россию, одновременно ужесточив условия российского аграрного экспорта в Германию{24}.
  Во время русско-японской войны Берлином были предприняты две попытки "оторвать" Россию от Франции. 27 октября 1904 г. Вильгельм II направил Николаю II длинную телеграмму, в которой предложил царю для противодействия английским и японским угрозам объединить усилия Германии и России, к которым должна присоединиться Франция, несмотря на англофильские настроения Делькассе. Царь-де должен быть достаточно мудрым, чтобы понять, что британский флот совершенно не способен спасти Париж. При этом кайзер избегал слов "союз", или "альянс", так что германское ведомство иностранных дел в ходе дальнейших переговоров ссылалось на то, что предложение об альянсе исходило от России. В ноябре обе стороны даже рассматривали проекты соответствующего соглашения. Однако если Германия стремилась к заключению двустороннего союзного договора с Россией, к которому позднее могла бы примкнуть Франция, то Петербург выступал за включение Франции в континентальный союз с самого начала, чтобы сдерживать в нем германские амбиции. Поскольку это не устраивало Берлин, он вскоре утратил интерес к такому договору{25}.
  Через два месяца после гибели российской эскадры у Цусимы, когда первая русская революция только приближалась к кульминации, яхта Вильгельма II "Гогенцоллерн" подошла к острову Бьёрке в Ботническом заливе и бросила якорь невдалеке от яхты "Полярная звезда". Кузены "Вилли" и "Ники" обменялись визитами. В беседе обоих монархов, состоявшейся 24 июля 1905 г., кайзер уговорил царя подписать проект германо-российского договора, составленный германским ведомством иностранных дел в ноябре 1904 г. Это означало создание союза обоих государств без уведомления об этом Франции{26}. Статья 1 германо-российского союзного договора гласила: "В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница ее придет ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами"{27}. Добавление, внесенное царем в этот пункт договора, - слов "в Европе", сводило на нет все значение этого документа, на которое рассчитывали в Берлине. Бюлов решительно выступил против этого договора, так как в совместной войне новоявленных союзников против Англии Россия не была обязана предпринять наступление на Индию, Персию или оказать Германии поддержку на Дальнем Востоке, т.е. там, где конфликт России с Великобританией казался наиболее вероятным. Бюлов даже пригрозил уйти в отставку с поста рейхсканцлера{28}.
  В конечном счете, договор в Бьёрке потерпел фиаско из-за сопротивления, оказанного ему в российском правительстве. Там прекрасно понимали, что заключение союза с Германией без оповещения об этом Франции обесценит франко-русский союз и полностью подчинит Россию германским интересам. Получение Россией займа в Париже укрепило ослабевший во время русско-японской войны франко-русский союз и сопровождалось усилением антигерманских настроений в стране.
  Внешнеполитическая концепция Бюлова потерпела серьезную неудачу, так как в его расчетах Бьёрке должно было быть не проявлением личной политики кайзера, а существенным элементом развития германской континентальной и "мировой" политики. Берлину не удалось добиться того, чтобы, как писала исследовательница Б. Фогель, "мощная, громадная, но еще не способная к использованию своего богатства Российская империя" превратилась в объект освоения в политических и экономических интересах германского империализма.
  Несмотря на то, что германская экспортная индустрия занимала ведущие позиции в России, которые благодаря торговому договору 1904 г. продолжали укрепляться, это не повлекло за собой политической зависимости российского правительства от Германии. Напротив, возрастающий темп германского экспорта в Россию сопровождался ростом отчуждения между обоими народами, что отчетливо проявлялось в политико-публицистическом лозунге о "решающей схватке" между славянами и германцами. Нередко выдвигавшийся в советской историографии о русском империализме тезис, что царская Россия перед первой мировой войной превратилась в "полуколонию" Запада, не подтверждается состоянием германо-российских отношений{29}. В то же время опасения попасть в полуколониальную зависимость от Германии, обладавшей мощным экономическим потенциалом, приобретали во внутрироссийских политических дискуссиях все более заметные признаки внешнеполитической ориентации не только на Францию, но и на Англию{30}.
  Франция из-за резкого ослабления России фактически опиралась лишь на только что заключенное "Сердечное согласие" с Англией. К тому же Франция переживала в это время серьезные внутриполитические трудности. Сложилась ситуация, настолько благоприятная для Германии, что впоследствии германская пропаганда изображала ее как доказательство принципиального миролюбия политики Берлина, не развязавшего войну. Однако нападение Германии на Францию едва ли было возможно, так как грозило перерасти в мировую войну, к которой Берлин не был готов. Гораздо удобнее германским правящим кругам представлялось унижение Парижа в связи с марокканским вопросом, когда султанат после англо-французского соглашения мог превратиться в монопольное владение Франции{31}. В июле 1904 г. в инструкции германскому послу во Франции Бюлов писал, что "поступательное сокращение стран, в которых еще возможны свободный сбыт и неограниченная хозяйственная деятельность", не позволяет недооценивать значения Марокко для Германии и отметил соперничество между Францией и Англией, с одной стороны, и Германией - с другой{32}.
  Однако германское правительство не могло ответить на англо-французское соглашение аннексией Западного Марокко, чего требовали пангерманцы. Так, Г. Класс, ставший в 1908 г. председателем Пангерманского союза{33}, представлявшего интересы наиболее реакционных и шовинистических кругов господствующих классов страны. особенно рейнско-вестфальской тяжелой индустрии и прусского юнкерства, весной 1905 г. выпустил листовку под красноречивым названием "Овладение Западным Марокко - начало и предпосылка практической германской мировой политики"{34}. Но попытка осуществить аннексию каких-либо территорий в Марокко в 1904-1905 гг. превосходила реальные возможности империалистической Германии и неизбежно имела бы следствием дальнейшее сближение Англии и Франции.
  Чтобы добиться практических результатов в проведении бюловской концепции "мировой политики", Германия спровоцировала Первый Марокканский кризис. В ведомстве иностранных дел за войну с Францией выступал советник Ф. фон Гольштейн, обладавший большим влиянием в правящих сферах, а среди военных - шеф Большого Генерального штаба А. фон Шлиффен. В соответствии с "теорией заложника" германское правительство отводило Франции роль такового на Европейском континенте. Авторство этой теории приписывалось Гольштейну, однако обнародована она была в июне 1905 г. пангерманцем профессором Т. Шиманом. "Поскольку Англия и Франция вступили между собой в союз, Германия должна, прежде всего, разбить Францию, ... - писал он, - тот, кто наносит удар по Франции, бьет и по Англии. Для Германии Франция должна служить "заложником", обеспечивающим благоразумное поведение Форин оффис"{35}. Ослабив Францию, Берлин рассчитывал подорвать Антанту, обесценить или даже привести к развалу франко-русский союз.
  В это время позиции Франции в Марокко продолжали укрепляться. Созданный в середине лета 1904 г. французский Комитет по делам Марокко, ведущую роль в котором играли дельцы и финансисты, связанные с Алжиром, осенью того же года добился тайного соглашения с Испанией, по существу превращавшего большую часть Марокко в сферу влияния Франции и пресекавшего "постороннюю" деятельность во всем султанате. Это соглашение сохранялось в тайне даже от самого султана. Наряду с Комитетом по делам Марокко движущей силой французской экспансии в стране была фирма "Шнейдер-Крезо", закрепившаяся в султанате примерно за полгода до начала англо-французских переговоров о Марокко. Она была заинтересована в постройке алжиро-марокканских железных дорог, в сбыте оружия, в разработке рудных месторождений, а также в строительстве укреплений. Финансирование султана осуществляла фирма "Готш", являвшаяся представительством "Шнейдер-Крезо"{36}.
  Франция стала оказывать давление на султана, чтобы принудить его провести ряд выгодных для Парижа мероприятий: реорганизовать под французским руководством полицию и создать государственный банк, предоставить французским фирмам железнодорожные и горнорудные концессии и т.д. Это была программа "тунисификации" Марокко, которую министр иностранных дел Делькассе, тесно связанный с фирмой "Шнейдер-Крезо", готов был воплотить в жизнь. В выступлении в палате депутатов он отстаивал идею "мирного проникновения" в Марокко, которое после достижения "Сердечного согласия" Франция будет осуществлять в союзе с Англией{37}.
  Со своей стороны, немцы, находившиеся в Танжере и Фесе, не собирались свертывать свою деятельность в Марокко. Представитель фирмы Крупна в стране В. Роттенбург, главным делом которого было сооружение берегового форта в Рабате, вооруженного артиллерийскими орудиями этой фирмы, в феврале 1905 г. прибыл в Берлин и от имени немцев, живущих в султанате, предложил установить над ним немецкий протекторат. Политика Германии в Марокко была тесно связана с германскими действиями в Малой Азии. Особое недовольство Берлина вызывала решительная поддержка, оказывавшаяся Делькассе фирме "Шнейдер-Крезо" в Османской империи, где она угрожала монопольным позициям Круппа в поставках оружия{38}.
  Бюлов принял решение эффектной политической демонстрацией заставить Францию уважать "права" Германии в Марокко. Немецкой колонии в султанате было предложено организовать в Танжере торжественную встречу кайзера, отправившегося во второй половине марта 1905 г. на пароходе "Гамбург" в путешествие по Средиземному морю. 31 марта Вильгельм II под давлением Бюлова и ведомства иностранных дел высадился в Танжере, где, кроме официальных лиц, его вышла встречать немецкая колония во главе со спешно вернувшимся из Берлина Роттенбургом. В публичном выступлении в присутствии французского поверенного в делах кайзер заявил о том, что Германия требует свободы торговли в Марокко и полного равноправия с другими державами, и объявил себя "защитником независимости" страны{39}. Эта речь явилась открытым вызовом Франции и Англии. В то время как Италия, Великобритания и Испания в качестве платы за "предоставление" Франции Марокко получили существенные уступки, Германия осталась без компенсации.
  Обещающим наибольший успех средством сорвать французские планы установления господства в Марокко германское правительство считало созыв международной конференции стран-участниц Мадридской конференции 1880 г., запрещавшей предоставление в султанате особых преимуществ подданным какого-либо иностранного государства, для обсуждения марокканского вопроса на основе соблюдения принципа "открытых дверей". Берлин отверг все исходившие от французской стороны предложения о прямой договоренности между обеими странами и угрозой войны в июле 1905 г. заставил Францию согласиться на проведение международной конференции. Шантаж и давление со стороны Германии вынудили министра иностранных дел Франции Делькассе уйти в отставку{40}.
  В январе-апреле 1906 г. в испанском портовом городе Альхесирасе состоялась международная конференция, в которой участвовали представители 13 государств.
  Падение Делькассе настолько драматически продемонстрировало слабость Франции, что предпринятая Германией попытка добиться осуждения Парижа за его действия в Марокко провалилась, так как остальные участники конференции испытывали недоверие к намерениям Германии в отношении Франции. Конференция заявила о независимости и целостности Марокко, а также "свободе и полном равенстве" граждан всех стран в Марокко в "экономическом отношении". Хотя превращение султайата во французский протекторат не состоялось, немецкая делегация была вынуждена уступить по важнейшим вопросам, признав привилегированное положение Франции в этой стране. Был учрежден Марокканский государственный банк, руководство которым фактически осуществлял "Парижский и Нидерландский банк". Под контролем Франции оказались полиция в алжирско-мароканской пограничной зоне и таможня. Инструкторами марокканской полиции стали французские и испанские офицеры, что позволяло Франции оказывать решающее влияние на внутреннюю политику Марокко{41}.
  Первый Марокканский кризис ускорил процесс формирования военных блоков и явился важным этапом на пути к мировой войне. На Альхесирасской конференции Германия осталась в одиночестве. Ее поддержала только Австро-Венгрия, которую в благодарственной телеграмме в Вену Вильгельм II назвал "блистательным секундантом" Германской империи{42}. В то же время другой партнер Германии по Тройственному союзу - Италия поддержала французские притязания, что побудило немецкую прессу писать об ее отходе от союзников. Поскольку в отношениях между Австро-Венгрией и Италией нарастала напряженность и Вена увеличивала свой воинский контингент в Южном Тироле, содержавшееся в телеграмме кайзера обещание оказать монархии Габсбургов поддержку при первой же возможности в Италии восприняли как угрозу. С другой стороны, стремясь восстановить свое положение в Европе, существовавшее до создания Антанты, Германия лишь способствовала дальнейшему сближению между Францией, Англией и Россией и образованию той коалиции, которая вызывала у нее большие опасения{43}.
  После оккупации французскими войсками в 1907 г. Уджды (в Восточном Марокко) и Касабланки, а затем еще пяти портов на Атлантическом побережье франко-германские отношения вновь обострились. Однако по достигнутому в 1909 г. соглашению Франция обеспечивала германским подданным "экономическое равенство" в коммерческой и промышленной деятельности в Марокко, а Германия признавала "особые политические интересы" Франции в этой стране{44}.
  В связи со строительством кайзеровского военно-морского флота и сооружением Германией Багдадской железной дороги в Лондоне усилилось стремление к сближению с Россией. С другой стороны, ослабление России делало царизм более уступчивым в отношении Великобритании, являвшейся его главным соперником на Ближнем и Среднем Востоке. В 1907 г. в Петербурге было подписано русско-английское соглашение, посвященное урегулированию трех колониальных вопросов: о Тибете, Афганистане и Иране. Стороны признали территориальную неприкосновенность Тибета и сюзеренитет Китая над ним, взяли обязательство не вмешиваться во внутренние дела Тибета и поддерживать отношения с Лхасой только через китайское правительство. По требованию России британские войска были эвакуированы из занятой ими долины Чумби, а российские паломники-буддисты поручили право беспрепятственного посещения Лхасы. Афганистан становился нейтральным буферным государством между Россией и Британской Индией.
  Иран был разделен на три зоны: российского влияния на севере, британского - на юге и нейтральную зону, расположенную между ними. Россия и Англия приняли обязательство не добиваться концессией в "чужой" сфере влияния и не препятствовать проведению политических и экономических мероприятий другой стороны в ее сфере влияния. Если Иран не будет выполнять обязательств по своей задолженности в отношении России или Великобритании, каждая из сторон получала право по взаимному соглашению устанавливать финансовый контроль над доходами иранского правительства. В нейтральной зоне обе стороны могли свободно конкурировать. Британский денежный рынок был открыт для российских займов. Соглашение фактически включало Россию в состав Антанты. Вслед за соглашением последовала империалистическая интервенция против иранской революции. На "границах" соответствующих зон в 1909 г. были расположены российские и британские войска{45}.
  В своей зоне англичане в 1910 г. получили концессию на разведку нефтяных месторождений и в 1913 г. приступили к добыче нефти, которая использовалась прежде всего для перевода британского военно-морского флота с угля на жидкое топливо, осуществлявшегося первым лордом адмиралтейства У. Черчиллем {46}. Борьба на мировой арене за обладание нефтяными месторождениями становится одним из важнейших факторов империалистической колониальной политики.
  Большую тревогу в России вызывало положение на Ближнем Востоке и Балканском полуострове. Угроза достижения Центральными державами доминирующего положения в этом регионе создавала преграду осуществлению вековых устремлений царского самодержавия на Балканах, могла привести к установлению контроля Германии над Черноморскими проливами и ее прорыву к Персии.
  Еще во время переговоров о заключении англо-русского соглашения 1907 г. министр иностранных дел России А.П. Извольский предпринял попытку добиться открытия Черноморских проливов для российских военных судов. С этой целью он готов был договориться о том, чтобы военные суда Англии и других держав обладали правом свободно проходить через Дарданеллы, но не в Черное море. Россия, таким образом, контролировала бы Черное море и располагала равными с Британией возможностями в отношении Константинополя и Дарданелл. Извольский признавал, что переговоры о проливах велись с Англией неоднократно, в том числе и во время его поездки в Лондон осенью 1908 г. Но Э. Грей не пошел на заключение такого соглашения с Россией, ссылаясь на резко отрицательную реакцию британской общественности на возможное открытие проливов. Тогда Извольский предпринял попытку осуществить свою заветную мечту с помощью монархии Габсбургов{47}.
  Однако уже в начале 1908 г. стал очевидным отход Австро-Венгрии от политики "совместных действий" с Россией на Балканах. Дунайская монархия отказалась поддерживать в основном согласованный с Россией проект судебных реформ в Македонии. В мае министр иностранных дел Османской империи и австрийский посол в Стамбуле подписали военную конвенцию и "Особый протокол", превращавший районы Салоники и Косово в сферу монопольной эксплуатации двуединой монархии.
  Министр иностранных дел Австро-Венгрии А. Эренталь выступил с проектом строительства железной дороги из Боснии через Новопазарский санджак до Митровицы, чтобы соединить ее с железной дорогой Белград-Ниш-Салоники. Благодаря этому Австро-Венгрия получала выход к Эгейскому морю в главном опорном пункте британской торговли в регионе{48}. Санджакская железная дорога должна была перерезать коммуникации между Сербией и Черногорией и стать серьезным препятствием для возможного объединения этих стран в едином славянском государстве. Высшие военные чины монархии Габсбургов исходили из того, что эта дорога в случае необходимости обеспечит быструю переброску войск в Македонию. Санджакская дорога призвана была также воспрепятствовать итальянскому проникновению на Балканы. Для очевидцев событий неоспоримой была связь идей строительства Санджакской и Багдадской железных дорог{49}. По расчетам Эренталя, Санджакская дорога должна была вдохнуть "новую жизнь" в Дунайскую монархию, создавая для нее возможность установления контроля над западной частью Балканского полуострова.
  В речи 27 января 1908 г. Эренталь нарисовал грандиозную картину австро-венгерских железнодорожных планов на Балканах, которые, с одной стороны, предусматривали соединение боснийской и македонской железных дорог, а с другой стороны, создавали в перспективе возможность установления прямого железнодорожного сообщения Вена-Будапешт-Сараево-Афины-Пирей, даже более того, "самого короткого пути из Центральной Европы в Египет и Индию"{50}. Давая согласие на строительство железной дороги от Увача до Митровицы, турецкий султан по праву ожидал, что этот проект осложнит отношения, прежде всего, между Австро-Венгрией и Россией и тем самым приведет к краху реформ в Македонии{51}.
  Проект Эренталя Извольский назвал "бомбой", брошенной ему под ноги. Так российский министр иностранных дел заявил германскому послу в Петербурге графу Ф. Пурталесу. Замыслу Эренталя, действия которого были направлены на осуществление стратегического прорыва монархии Габсбургов к важнейшему порту на Эгейском море Салоникам, Извольский противопоставил проект Дунайско-Адриатической железной дороги, которая должна была под прямым углом пересечь Санджакскую железную дорогу, предоставляя Сербии прямой выход к морю{52}.
  В свою очередь в феврале 1908 г. Германия добилась согласия турецкого султана на сооружение следующего участка (длиной 840 км) Багдадской железной дороги. Велись переговоры о германо-турецком политическом, а затем и военном соглашениях, направленных против России, а отчасти и против Англии{53}.
  Учитывая усиление международной изоляции ("окружения") Берлина, Эренталь неоднократно заявлял, что австро-германский союз нужен Австро-Венгрии не больше, чем Германии. Несомненно являясь сторонником ориентации на Германию, Эренталь добивался максимально возможной самостоятельности Дунайской монархии в составе Тройственного союза. Одной из важнейших целей внешней политики Австро-Венгрии он считал внесение раскола во взаимоотношения между небольшими балканскими странами и особенно - стравливание Болгарии с Сербией, проявляя готовность в будущем передать за это болгарскому князю Фердинанду Кобургскому юго-восточную часть сербской территории{54}.
  После осуществленного младотурками в июле 1908 г. государственного переворота и объявления ими выборов в парламент Османской империи, включат находившиеся с 1878 г. во "временной оккупации" Австро-Венгрии турецкие провинции Босния и Герцеговина, перспектива потерять эти провинции побудила Вену реализовать давно созревавший план их аннексии. Так Дунайская монархия вызвала второй большой международный кризис XX в., Боснийский кризис 1908-1909 гг. По существу он явился следствием длительного воздействия Восточного вопроса и событий младотурецкой революции, но только германское вмешательство подняло региональный кризис до мирового уровня. В книге "Правда о войне 1914-1918 гг." английский исследователь Б. Диддел-Гарт писал, что ее "первая искра была выбита на Балканах в 1908 г."{55}.
  В сентябре 1908 г. Извольский был приглашен австрийским послом в России графом Л. Берхтольдом в замок Бухлау в Моравии, где обсудил с Эренталем проблему аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. На встрече Эренталь, ссылаясь на враждебность Сербии и Черногории к Австро-Венгрии, категорически отверг предложение Извольского о территориальных компенсациях для этих балканских стран посредством раздела между ними Новопазарского санджака и изменения их границ за счет Боснии и Герцеговины. При этом Эренталь заявил о готовности вывести войска двуединой монархии из санджака и вернуть его Турции. Австрийский министр обещал России "дружественное и благожелательное отношение" при постановке Петербургом вопроса о свободном проходе ее военных судов через Черноморские проливы{56}. Таким образом, как отмечал В.М. Хвостов, "Эренталь получил синицу в руки, а продавал он русским - журавля в небе"{57}.
  После младотурецкой революции вопрос об отстаивании интересов России в Турции обсуждался 21 июля 1908 г. Особым совещанием, что, по мнению Извольского, предполагало готовность к занятию Верхнего Босфора, однако, как констатировало совещание, без объявления войны Османской империи. После одобрения рекомендаций совещания царем начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын сообщил Извольскому, что штаб командующего войсками Одесского военного округа и штаб начальника военно-морских сил России на Черном море приступили к подготовительным мероприятиям на случай срочной десантной операции с использованием наличных средств. Одновременно было проведено совещание представителей сухопутного и морского генштабов России по осуществлению такой экспедиции в будущем. Однако ни на какие конкретные шаги в этом направлении Россия тогда была явно неспособна{58}. Когда же аннексия Боснии и Герцеговины уже состоялась, Николай II в беседе с личным представителем кайзера Вильгельма II Гинце заявил 29 ноября: "Моей мыслью всегда было: Проливы [...] Все, что я хочу, - это свободный выход и свободный вход"{59}.
  Извольский, между тем, полагал, что Австро-Венгрия, прежде чем аннексировать Боснию и Герцеговину, представит свой замысел на рассмотрение конгресса великих держав. Однако австрийский министр "обвел его вокруг пальца". "Верность Нибелунгов", проявленная Германией к своему союзнику, обусловливалась не только тесной связью с Веной, являвшейся ее единственной политической опорой в Европе и естественным мостом, связывавшим ее с Османской империей, где германские капиталовложения и политические интересы были столь велики. Совместное противостояние франко-русскому союзу побуждало Германию все больше отходить от политики "обуздания" Дунайской монархии{60}.
  Аннексия Боснии и Герцеговины не могла быть неожиданной для Германии, так как в Берлине знали об экспансионистских замыслах Эренталя. "Наше положение, - писал Бюлов 5 октября 1908 г. Вильгельму II, - стало бы действительно рискованным, если бы Австро-Венгрия утратила к нам доверие и отошла от нас. Пока обе [державы] вместе, мы образуем [...] блок, к которому никто так легко не рискнет приблизиться. Именно в больших восточных вопросах мы не должны вступать в противоречие с Австро-Венгрией, которая имеет на Балканском полуострове более близкие и важные интересы, чем мы. Австро-Венгрия нам никогда не простила бы отрицательной или даже робкой и мелочной позиции в вопросе об аннексии Боснии и Герцеговины"{61}.
  7 октября 1908 г. монархия Габсбургов объявила об аннексии обеих оккупированных ею османских провинций. А за два дня до этого по предварительной договоренности с Австро-Венгрией болгарский князь Фердинанд Кобургский провозгласил независимость Болгарии и принял титул царя, опередив, таким образом, Дунайскую монархию в роли нарушителя Берлинского трактата.
  Пурталес, обосновывая необходимость поддержки Берлином Австро-Венгрии, в декабре 1908 г. утверждал, что если двуединая монархия, а вместе с ней и Германия будут поставлены "на колени" созданной Англией Антантой, то Германия и Австрия окажутся в Европе в униженном положении, из которого не будет "в конце концов больше никакого спасения, кроме войны"{62}.
  И внутри монархии Габсбургов, и вне ее аннексия Боснии и Герцеговины вызвала сильное возбуждение южных славян, прежде всего Сербии, претендовавшей на обе провинции, где преобладало население сербского происхождения, и возлагавшей надежды на поддержку со стороны России.
  В германских правящих кругах, сознававших высокую вероятность войны Австро-Венгрии с Сербией и Черногорией, активизировались сторонники военного решения возникших проблем с Россией, что фактически означало для Берлина также и войну с Францией.
  Занимавший много лет пост российского посла в Берлине граф Ф.Д. Остен-Сакен в анализе политической ситуации в Германии отмечал в те дни, что "военная партия" в Германии, вдохновляемая бесспорной готовностью армии и "других слоев общества" к войне, считает войну единственно возможным средством восстановить поколебленную в глазах народных масс репутацию монархии вследствие промахов "личного правления" Вильгельма II. С другой стороны, военные круги убеждены в том, что нынешнее временное превосходство германской армии обещает огромные шансы на успех. Такая убежденность может соблазнить кайзера и придать его внешней политике крайне воинственный характер. Причины военных приготовлений Германии объясняются также намерением ослабить радикальные народные движения, направленные на изменение прусской и имперской конституции в либеральном духе{63}.
  В январе 1909 г. по поручению кайзеров Вильгельма II и Франца-Иосифа I, а также политического руководства Германии и Австро-Венгрии, началась переписка начальников генеральных штабов австро-венгерской и германской армий, Конрада и Мольтке, по согласованию конкретных мер на случай возникновения континентальной войны. Мольтке заверил австрийского коллегу, что если вступление австро-венгерских войск в Сербию вызовет активное вмешательство России, это будет означать для Германии "казус федерис"{64}. Обмен письмами, сопровождавшийся взаимными визитами начальников генеральных штабов Центральных держав, не прекращался до начала мировой войны.
  Однако Россия после поражения в войне с Японией и революции 1905-1907 гг. не могла оказать Сербии эффективную помощь. На заседании Совета министров, проведенном у царя, после заявления представителей военного и морского ведомств о неготовности страны к войне, было принято решение в случае вооруженного столкновения между Австро-Венгрий и Сербией соблюдать строгий нейтралитет. С другой стороны, и Австро-Венгрия в одиночку не отваживалась прибегнуть к военной силе, чтобы преодолеть сопротивление Сербии. Между тем Берлин стремился изолировать и унизить Россию, после чего, как считал Бюлов, кольцо окружения вокруг Германии будет уничтожено навсегда. Мучительно тянувшийся кризис был внезапно прекращен германским канцлером в марте 1909 г. Противодействие аннексии Боснии и Герцеговины со стороны Сербии Германия сломила, прибегнув к мощной, хотя дипломатически завуалированной и косвенной, угрозе войны против России{65}. 19 марта 1909 г. Мольтке писал Конраду, что "не будет медлить нанести удар, чтобы поддержать одновременное австрийское наступление". В другом своем послании Мольтке характеризовал Боснийский кризис как возможность начать войну, которая при таких благоприятных условиях едва ли может вновь скоро представиться{66}.
  Пребывая в состоянии военной слабости и неуверенная в поддержке партнеров по Антанте, Россия вынуждена была отступить перед фактическим ультиматумом и, со своей стороны, принудила Сербию к уступке Австро-Венгрий. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что Англия еще в ноябре 1908 г. не поддержала высказанную Извольским во время визита в Лондон готовность признать аннексию Боснии и Герцеговины в обмен на усиление позиций России в отношении Черноморских проливов. Это укрепило в Берлине надежду, что в случае войны между Германией и Россией Англия сохранит нейтралитет. Публичное унижение побудило Россию ускорить свои вооружения на суше и на море.
  Как отмечал американский историк С. Фей, результаты аннексионистского кризиса продолжали длительное время оказывать свое воздействие на международные отношения, и "их можно считать одной из причин войны 1914 г.". Хотя в 1909 г. полагали, что Эренталь добился блестящей победы, ставшей крайне унизительной для России и Сербии, однако "это была одна из тех пирровых побед, которые приносят больше неудач, чем успехов". Если Извольский испытывал ожесточенную враждебность главным образом против монархии Габсбургов, то панславистская пресса настраивала российскую общественность прежде всего против Германии{67}.
  Одновременно с Боснийским кризисом произошло резкое обострение англо-германских отношений. Перед европейской военной промышленностью стояла тогда задача преодоления мирового экономического кризиса, чему можно было содействовать с помощью нагнетания военной истерии. С этой целью, когда в марте 1909 г. Боснийский кризис достиг наивысшей точки, в Британии была спровоцирована "военная паника", которая объяснялась провалом англо-германских переговоров по проблемам строительства военно-морского флота{68}.
  14 апреля 1909 г. рейхсканцлер Бюлов по приказу кайзера собрал у себя в отеле в Венеции (где в непосредственной близости от развертывавшихся на Балканах событий находилось в это время несколько ближайших доверенных лиц Вильгельма II) генерал-адъютанта кайзера Г. фон Плессена, шефов гражданского кабинета Ф. фон Валентини и военно-морского кабинета адмирала Г.А. фон Мюллера для обсуждения возникшей напряженности в англо-германских отношениях.
  Рейхсканцлер обрисовал присутствующим опасность положения, в котором оказалась Германия. Не видя шансов выиграть в обозримом будущем войну с Англией, Бюлов склонялся к тому, чтобы заключить с ней сделку о флоте, будь то в форме договора о нейтралитете или соглашений в колониальной сфере {69}.
  Напротив, шеф морского кабинета Мюллер заявил, что "в конечном счете без риска вообще ничего нельзя достигнуть в этом мире, и мы, начиная строить флот, все же знали, что он будет омрачать наши отношения с Англией". Адмирал призвал пройти зону риска, рассчитывая на то, что занятость Британии в других регионах будет благоприятствовать этому. Однако и после состоявшегося в Венеции разговора перед пребывавшими там представителями имперского политического и военного руководства, по свидетельству Мюллера, "снова и снова вставал вопрос: когда мы продвинемся настолько, что сможем разбить англичан?"{70}.
  Эта проблема оказалась ведущей в последующих дискуссиях, которые достигли кульминации на "кризисной конференции", состоявшейся в Берлине у рейхсканцлера 3 июня 1909 г. В ней участвовали статс-секретарь имперского военно-морского ведомства адмирал А. фон Тирпиц, шеф Генерального штаба генерал Г. фон Мольтке-младший, статс-секретарь ведомства иностранных дел В. фон Шен, посол в Лондоне П. фон Меттерних и статс-секретарь внутренних дел Т. фон Бетман-Гoльвег. Во вступительном слове Бюлов оптимистически заявил, что политическая ситуация для Германии весьма благоприятна, "только над Северным морем висит черная туча". Затем он высказался за достижение взаимопонимания с Англией, которое должно охватывать не только проблему строительства флота, но и торгово-политическую и колониальную сферы. Бюлов считал также вполне вероятным и договор о нейтралитете "для определенных случаев". За соглашение с Британией решительно выступили Бетман-Гольвег и Меттерних, говоривший о необходимости ограничения строительства германского флота. Со своей стороны Тирпиц категорически отверг идею моратория на увеличение военно-морских сил Германии{71}.
  Все возрастающая конкуренция между армией и флотом проявилась в выступлении шефа Генерального штаба Мольтке, по мнению которого войны с Англией следовало бы избежать хотя бы потому, что германские военно-морские силы всегда будут значительно уступать английским и не в состоянии воевать против Британии с перспективой на успех. Мольтке заявил, что находится в затруднительном положении относительно того, как должна действовать немецкая армия в случае войны с Англией. При ее возникновении он будет вынужден просить кайзера развязать также и войну против Франции, ибо разработанный Шлиффеном план нападения на эту страну (союзника Англии) предоставляет Германской империи единственную возможность нанести поражение на суше великой морской державе, которую германский флот не имеет возможности одолеть{72}.
  Апогеем кризисной конференции стал прямой вопрос Бюлова Тирпицу: "Когда же мы могли бы спокойно ожидать войны против Англии?" В ответ Тирпиц заявил: "В ближайшие два года наше положение в высшей степени улучшится и через 5-6 лет (в 1915 г. будут готовы Гельголанд и новый канал Кайзера Вильгельма) опасность вообще минует"{73}.
  Таким образом, завершение строительства канала, связывающего Северное море с Балтийским, и сооружение на о. Гельголанд базы для подводных лодок и береговых укреплений, считались необходимыми "техническими" предпосылками готовности германского флота к войне с Британией. Уже в 1909 г. политическое и военное руководство империи Гогенцоллернов тесно взаимодействовали друг с другом в установлении реального срока начала войны против Англии - в 1915 г. Задача заключалась в том, чтобы политически обеспечить время для ее подготовки.
  Если накануне Боснийского кризиса французское правительство, заняв примирительную позицию по вопросу об аннексии, рассчитывало добиться при содействии Австро-Венгрий уступок со стороны Германии в марокканском вопросе, то уже в октябре 1908 г. французское посольство в Петербурге сообщило российскому министерству иностранных дел о возможности нападения Германии на Францию. Поводом для резкого обострения франко-германских отношений послужил инцидент в Касабланке (сентябрь 1908 г.), когда германский консул оказал "покровительство" группе дезертиров из французского Иностранного легиона, среди которых были немцы. На Особом совещании 22 октября Извольский связал почти ультимативные требования Германии к Франции (принести извинения за оскорбление германского консульства, освободить арестованных немцев-дезертиров) с развитием событий на Балканах и сделал вывод, что Берлин намеренно стремится к столкновению{74}.
  Подписание 9 февраля 1909 г. франко-германской декларации о Марокко ослабило позицию России во время Боснийского кризиса. Посредством договоренностей с Парижем по вопросу о Марокко и другим колониальным проблемам Германия стремилась разрушить франко-русский союз и англо-французскую Антанту{75}. И хотя ни Англия, ни Франция не только не собирались воевать из-за аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины и даже дипломатически не оказали России почти никакой поддержки, Петербург после Боснийского кризиса продолжал сближаться с Лондоном и Парижем. Это проявилось, в частности, в совместном подавлении в 1909 г. русскими и английскими войсками революции в Персии. В кульминационный момент на завершающей стадии Боснийского кризиса, разразившегося в регионе, где через несколько лет и началась первая мировая война, международная ситуация уже обретала характерные черты, присущие кануну ее возникновения.
  На очередном совещании генштабов русской и французской армий 1908 г., проходившем под знаком развивающихся связей между Россией, Францией и Англией, затрагивался и вопрос о применении двусторонней военной конвенции в случае мобилизации в Германии, направленной против Британии. В то же время, испытывая угрозу со стороны союзника Германии - Дунайской монархии, которая могла развязать войну по собственной инициативе, "облегчив" тем самым дальнейшее вступление в военные действия империи Гогенцоллернов, Россия не могла быть уверена в своевременной военной поддержке со стороны Франции. В осуществлении своей политики на Балканах и Ближнем Востоке Россия фактически оказывалась в одиночестве, будучи в то же время обязанной спасать от Германии не только Францию, но в перспективе и Англию. Это объяснялось в значительной мере тем обстоятельством, что, заключив ряд зарубежных займов, Россия имела долг 8 1/2 млрд. руб., из которых 5 1/2 млрд. приходилось на Францию{76}. Как отмечал военный теоретик и историк А.М. Зайончковский, "с 1908 года на Ближнем Востоке завязывается тот вызывающий, враждебный России узел политики захватов, инспирированных Германией, который, перейдя крайние пределы, должен был повлечь за собой мировой пожар"{77}.
  В сложившейся ситуации российский Генеральный штаб разрабатывал оперативные планы, полагаясь только на отечественный военный потенциал. Весь 1909 г. им осуществлялась подготовка нового мобилизационного расписания 1910 г., которое подлежало исполнению при стратегическом развертывании войск. В 1910 г. в управлении генерал-квартирмейстера Генерального штаба Ю.Н. Данилова была составлена обширная записка "Силы, средства и вероятные планы наших западных противников", в которой констатировалось, что Германия и Австро-Венгрия превосходят Россию в численности войск первой линии и стратегическая инициатива находится в руках этих держав. Само расположение Восточной Пруссии и Галиции позволяло Центральным державам провести сосредоточение войск "на крайнем востоке", а возможность охвата ими Привисленского края свидетельствовала о целесообразности их концентрического наступления. В записке Данилова предусматривался вариант сосредоточения главных сил германской армии в Восточной Пруссии с одновременным развертыванием австрийских войск в Восточной Галиции, что соответствовало шлиффеновской идее охвата русского фронта с флангов{78}.
  В сентябре 1910 г. в Париже состоялось новое совещание начальников генеральных штабов России и Франции. Считая, что Германия бросит свои основные силы против Франции, оставив на восточном фронте только 3-5 корпусов с резервными дивизиями, французский генштаб придавал особое значение одновременным дейстйиям французских и русских войск. Уже мероприятия мирного времени должны были, по мнению французской стороны, создать в Германии представление о высокой вероятности перехода русской армии в наступление. В этом случае французский генштаб гарантировал "немедленное и быстрое наступление" своих войск. Теперь на русскую армию возлагалась задача ввести противника в заблуждение и удерживать перед своим фронтом расположенные там немецкие корпуса{79}.
  В утвержденных верховной властью России указаниях армейскому командованию говорилось, что ее вероятными противниками на Западе являются Германия, Австро-Венгрия и Румыния, которые превосходят русских в быстроте мобилизации и сосредоточения. Далее излагалась по существу оборонительная концепция ведения русскими войсками боевых действий, хотя в директивах и упоминалось о подготовке к переходу в наступление "в зависимости от обстановки", причем командующим армиями не было известно, куда и с какой целью наступать.
  В директивных указаниях начальника Генерального штаба А.А. Гернгросса разъяснялось, что первоначальное сосредоточение русской армии (как это было намечено еще в 1906 г.) должно происходить по наиболее тяжелому для страны варианту, когда главные силы Центральных держав будут направлены в первую очередь против России. В соответствии с этим развертывание корпусов Варшавского военного округа (так называемого Передового театра) переносится назад, на линию Белосток - Брест, что позволит под прикрытием двух армий, расположенных на первой линии, беспрепятственно провести выгрузку и сосредоточение еще двух армий. И хотя современная политическая обстановка говорит о том, что Германии придется выделить значительные силы для военных действий на западном фронте, преимущества в быстроте мобилизации и сосредоточения все же позволят вероятным противникам России начать войну вторжением на ее территорию, для немедленного отпора которому у России нет достаточных средств{80}.
  Эти пессимистические оценки и выводы начальника Генерального штаба оказывали негативное влияние на психологическое состояние командующих армиями и их последующие действия. Перед ними предстала удручающая картина, когда, несмотря на развертывание значительных германских сил против Франции, русский генштаб намеревался поспешно покинуть десять губерний, помышляя только об отступлении и обороне. В продолжительный предшествующий период русские войска были ориентированы на то, чтобы удерживать фронт на Висле и по Бугу - Нареву в качестве предпосылки их перехода в наступление из "польского мешка" на Берлин или Вену{81}. Новые директивы командующим войсками, опиравшиеся на сугубо оборонительную доктрину, подтверждали, что Россия в то время явно не была готова к ведению активных наступательных боевых действий.
  Когда в апреле 1911 г. в районе марокканской столицы Феса вспыхнуло восстание берберских племен, в ответ на призыв султана о помощи французские войска заняли этот город. Французы оккупировали также крупные города Мекнес, Марракеш и быстро подавили восстание. Северная часть Марокко была занята испанскими войсками. Так разразился Второй Марокканский кризис 1911 г.
  В Германии развернулась возглавленная пангерманцами шовинистическая кампания против установления французского господства в Марокко, в поддержку братьев Маннесман, располагавших значительными капиталами в этой стране. Германское правительство направило к берегам Марокко канонерскую лодку "Пантера", которая 1 июля вошла в марокканский порт Агадир, совершив так называемый "прыжок "Пантеры"". В качестве компенсации за захват Францией Марокко Германия требовала все Французское Конго. Однако Англия вновь решительно встала на сторону Франции. В официальной речи, произнесенной в резиденции лорда-мэра Лондона, министр финансов Великобритании Ллойд Джордж заявил о том, что в отличие от 1870-1871 гг. Англия не останется пассивным наблюдателем в случае германского нападения на Францию. Это вызвало замешательство в германском имперском руководстве, которое вынуждено было занять примирительную позицию в отношении Парижа.
  4 ноября 1911 г. было подписано франко-германское соглашение, по которому Берлин признавал преимущественные права Франции в Марокко, получив за это две полосы территории Французского Конго, которые перешли к германской колонии Камерун, и режим "открытых дверей" в Марокко на 30 лет. Однако Франция отказалась уступить Германии свое исключительное право на приобретение Бельгийского Конго. В соответствии с Фесским договором 1912 г. Марокко стало французским протекторатом. Марокканский кризис способствовал дальнейшему обострению отношений между Антантой и Германией{82}.
  Добившись от великих держав, поглощенных развернувшейся борьбой вокруг Марокко, признания своих притязаний на Триполи и Киренаику, две последние турецкие провинции в Африке, Италия 28 сентября 1911 г. предъявила ультиматум Османской империи, потребовав от нее в течение 24 часов дать согласие на их оккупацию итальянскими войсками. Несмотря на примирительную позицию турецкого правительства, Италия начала военные действия. Итальянские войска численностью 56 тыс. человек, располагавшие сильной артиллерией и авиацией, быстро нанесли поражение 7-тысячной турецкой армии в Триполи. Однако затем они столкнулись с упорным сопротивлением местного арабского населения, продолжавшимся много лет. 5 ноября 1911 г. итальянское правительство объявило об аннексии Триполи и Киренаики. В мае 1912 г. итальянцы захватили Додеканесские острова.
  Мирные переговоры были ускорены надвигавшейся первой Балканской войной. В октябре 1912 г. в Лозанне был подписан мирный договор, обязавший Турцию вывести свои войска из Триполи и Киренаики, d Италию с Додеканесских островов. И если турки выполнили свое обязательство, то итальянцы так и остались на этих островах. Лозаннский договор по существу превратил Триполи и Киренаику в итальянскую колонию, получившую название Ливии. Итало-турецкая война 1911-1912 гг. и захват Италией двух турецких провинций стали последними актами империалистической борьбы за раздел Африки{83}.
  Накануне первой мировой войны обсуждение колониальных проблем занимало особое место в англо-германских дипломатических контактах. В переговорах, когда Берлин прилагал все возможные усилия для того, чтобы добиться нейтралитета Британии в надвигавшейся войне, оторвав ее от Франции и России, британская сторона готова была пойти на существенные уступки в колониальной сфере в обмен на сдерживание германских морских вооружений. За это британский военный министр Холден во время своего пребывания в Берлине в 1912 г. предлагал вернуться к вопросу о разделе португальских колоний, соглашение о котором было подписано Англией и Германией еще в 1898 г., а также решить вопрос о финансировании строительства Багдадской железной дороги. Взамен Англия должна была получить контроль над последним участком дороги от Багдада до Персидского залива. Вильгельм II выступил за то, чтобы сначала заключить договор о нейтралитете Англии и соглашение по колониальным вопросам. Визит Холдена дал толчок соответствующим переговорам и был ярким подтверждением тесной взаимосвязи военно-морских и колониальных сюжетов{84}.
  Самое позднее с 1911 г. колониальной целью Берлина стало создание германской "Срединной Африки", простирающейся от Камеруна до Германской Восточной и Германской Юго-Западной Африки со включением в нее значительных территорий португальских колоний Анголы и Мозамбика, а также Бельгийского Конго, со строительством "поперечных" железнодорожных линий от восточноафриканского к западноафриканскому побережью.
  Дипломатические усилия правящих кругов Англии и Германии сосредоточились на проблеме раздела колониальных владений малых стран - Португалии и Бельгии. В конце 1913 г. было парафировано англо-германское соглашение о португальских колониях, весьма выгодное для Германии. Однако окончательное подписание этого договора так и не состоялось. С весны 1914 г. к переговорам о разделе португальских колоний присоединился вопрос о Бельгийском Конго. Последняя попытка Германии реализовать свою "мировую политику" на практике показала правящим кругам страны, что планы создания "Срединной Африки" не могут быть осуществлены без ожесточенной борьбы при существовании союзнических отношений между Англией, Францией и Россией. Проходившие одновременно англо-германские переговоры по Багдадской железной дороге отличались особым упорством сторон и участием в них представителей частного капитала. Англо-германский договор о Багдадской дороге был парафирован в Лондоне незадолго до начала мировой войны{85}.

БАЛКАНСКИЙ УЗЕЛ

  Если второй Марокканский кризис благоприятствовал реализации планов итальянского империализма по овладению Триполитанией и Киренаикой, то итало-турецкая война привела к обострению Восточного вопроса. Показав слабость Османской империи, она стимулировала рост национально-освободительного движения балканских народов и ускорила возникновение нового международного кризиса на Балканах.
  Внешняя политика стран Балканского полуострова определялась династическими интересами правящих монархий, происками в регионе соперничавших империалистических держав и возрастающими экспансионистскими устремлениями постепенно складывавшейся национальной буржуазии. Главным объектом территориальных притязаний Болгарии, Сербии и Греции служила Македония с очень сложным этническим составом населения. Нередко одни и те же территории сербы и болгары считали с незапамятных времен своими. В Македонии проживали также куцо-влахи, тяготевшие к Румынии, и греки{86}.
  Со времени свержения династии Обреновичей в 1903 г. Сербия встала во главе южнославянского национально-освободительного движения, поддерживаемого русским панславизмом и царем. Подобно Болгарии заинтересованная в приобретении новых пахотных земель и пастбищ, Сербия стремилась пробиться к Салоникам, чтобы получить выход к морю, столь необходимый сербским экспортерам скота и сырья. На этот же порт претендовали и греки. Сербия рассчитывала завладеть большей частью Македонии и в перспективе присоединить Боснию и Герцеговину (которые она считала своим бесспорным историческим достоянием) лишь с помощью Антанты и прежде всего - России. Так называемая "Старая Сербия", являвшаяся средоточием средневековой сербской культуры, также находилась под османским игом{87}.
  С точки зрения Антанты, Сербия являлась барьером, затрудняющим установление Германией экономического господства и политического контроля над Турцией и укрепление позиций Центральных держав на Балканах. В Болгарии обострялось соперничество между германскими и австро-венгерскими финансистами, с одной стороны, и французскими банкирами - с другой. Строительство Багдадской железной дороги соответствовало интересам правящих кругов Болгарии, так как по ее территории проходила значительная часть пути, который должен был соединить Берлин с Багдадом. К тому же, в отличие от сербов, у болгар не было каких-то значительных претензий к Дунайской монархии{88}. В свою очередь греческий народ добивался освобождения Северной Греции от османского господства. В это же время развертывалась и борьба албанцев за создание своего национального государства.
  С января 1907 г. в течение пяти лет французским посланником в Софии являлся М. Палеолог. Длительное пребывание в центре балканских событий позволило ему оценить ту опасность для ситуации в Европе, которую представляло сочетание четырех факторов: "ускорение падения Турции, территориальные вожделения Болгарии, романтическая мания величия царя Фердинанда и, в особенности, наконец, - честолюбивые замыслы Германии на Востоке"{89}. "Дурные впечатления", которые Палеолог привез из Болгарии, вскоре подтвердились.
  Поскольку вопрос о Черноморских проливах продолжал оставаться определяющим фактором политики России на Балканах, Петербург был заинтересован в создании блока балканских государств, который позволил бы ему оказывать решающее влияние на положение в регионе. Еще Извольский выступал за включение в состав такого блока и Османской империи, рассчитывая завладеть с его помощью прочными позициями в проливах посредством сближения со Стамбулом. Эта идея была поддержана российским послом в Турции (в 1909-1912 гг.) Н.В. Чарыковым.
  Однако Сербия и Болгария сами собирались воспользоваться ослаблением Османской империи в результате понесенного ею в Африке поражения. Правительства этих стран считали раздел европейских владений Турции необходимым этапом в завершении формирования своих национальных государств. В этом они опирались на активное содействие российских посланников в Софии А.В. Неклюдова и в Белграде барона Н.Г. Гартвига. Таким образом, стимулируя образование Балканского союза, русская дипломатия собиралась вести за собой славянские государства, преследовавшие свои собственные цели{90}.
  Продолжавшиеся несколько месяцев переговоры, в которых в известной мере участвовала и Франция, привели 13 марта 1912 г. к заключению сербско-болгарского союза, направленного против Турции. В секретном приложении к договору говорилось о разделе Македонии. 12 мая между Белградом и Софией была подписана военная конвенция, а 29 мая при содействии британской дипломатии к союзу присоединилась Греция; в сентябре ее примеру последовала Черногория{91}. Сазонов писал в своих воспоминаниях, что Балканский союз был создан "если не по почину русского правительства, то с его ведома и согласия". Российская дипломатия не могла относиться безразлично к сближению славянских народов, "не сделать ничего для облегчения достижения Сербией и Болгарией их целей"{92}. Однако Сазонов явно преувеличивал возможности России контролировать действия балканских союзников и предотвращать таковые, если они противоречили бы российским интересам.
  9 октября черногорский король Никола Негош начал военные действия против Турции. 17 октября, на второй день после подписания итало-турецкого мирного договора Болгария и Сербия, а на следующий день - Греция, объявили войну Османской империи, хотя и знали, что не получат прямой поддержки со стороны России. Однако, учитывая настроения в собственной стране и соперничество с Австро-Венгрией на Балканах, Петербург принял все меры, чтобы не допустить вмешательства в конфликт других великих держав{93}. Первая Балканская война приняла cо стороны стран Балканского союза национально-освободительный характер. Шовинистическая политика младотурецкого правительства в отношении своих христианских подданных подтолкнула Балканский союз к войне.
  Неожиданно для европейских правительств Турция в течение трех недель потерпела сокрушительное поражение, будучи почти полностью изгнанной из Европы. Сербские войска заняли верхнюю долину Вардара (Куманово, Ускюб, Битоль), Ново-пазарский санджак и северную часть Албании, что открывало Сербии выход к Адриатике. Оказался перерезанным путь, издавна связывавший экономически и стратегически Австро-Венгрию с Эгейским морем; был устранен ранее созданный дипломатией барьер между Сербией и Черногорией. Здесь же должна была проходить железная дорога в направлении Салоник. Болгарская армия, заняв Фракию, достигла Чаталджинской укрепленной линии в 43 км к западу от Константинополя, которую ей все же так и не удалось преодолеть. Греки завладели Салониками. Турецкие войска продолжали удерживать крепости Адрианополь, осажденный болгарами, Янину, окруженную греками, и Скутари, обложенный черногорцами и сербами. Турецкая армия значительно уступала противнику в вооружении, располагая лишь устаревшим германским оружием, в то время как войска Балканского союза были оснащены новыми французскими пушками Шнейдера-Крезо{94}.
  Продвижение болгар к Константинополю совершенно не соответствовало замыслам российского правительства, которое желало видеть этот город "русским", а не "болгарским". Между тем сочувствующие болгарам немецкие газеты сообщали о намерении Фердинанда Кобургского провозгласить себя византийским императором. В Петербурге даже стали вынашивать планы защиты Константинополя от болгар путем посылки военных кораблей и высадки десанта для захвата города или хотя бы Верхнего Босфора. По мнению российского правительства, угроза со стороны болгар турецкой столице могла повлечь за собой резню христианского населения, а это привело бы к международной оккупации Константинополя, что вновь отодвинуло бы на неопределенное время благоприятное для России решение проблемы Черноморских проливов{95}.
  Вскоре возник новый, так называемый мобилизационный, кризис в международных отношениях, реально угрожавший возникновением общеевропейской войны. В октябре-ноябре 1912 г. в Австро-Венгрии была проведена почти полная мобилизация армии. В Далмацию, Боснию и Галицию, т.е. к границам Сербии и России, перебрасывались войска и доставлялась военная техника. Австро-венгерский флот, пополненный резервистами, был сосредоточен в Адриатическом море. В свою очередь Россия в первых числах ноября задержала очередное увольнение в запас нижних военных чинов в европейских округах и на Кавказе. Вена была крайне обеспокоена наступлением сербских войск в Албании, которую монархия Габсбургов собиралась превратить в "независимое" государство под своим протекторатом Сербия же поставила своей целью приобрести порт на Адриатике именно на албанском берегу. Как писали австрийские газеты, такой порт мог бы стать базой для будущего сербско-русского флота{96}.
  Правящие круги Австро-Венгрии были полны решимости не допустить этого. Шеф австро-венгерского Генерального штаба Б. фон Шемуа и наследник престола Франц Фердинанд потребовали силой остановить дальнейшее продвижение балканских славян и, хотя бы даже с помощью оружия, не позволить Сербии выйти к Адриатике. В Германии Т. фон Бетман-Гольвегу и Г. фон Мюллеру, шефу морского кабинета, удалось убедить кайзера, что отказ от поддержки Австрии невозможен, так как Германия утратила бы из-за этого "всякий кредит" и с Тройственным союзом было бы покончено{97}.   В разговоре с Шемуа 22 ноября 1912 г. Вильгельм II заявил, что Австро-Венгрия "при всех обстоятельствах может полностью рассчитывать на поддержку Германии". Точно так же шеф германского Генерального штаба граф Г. фон Мольтке обещал своему австрийскому коллеге провести "энергичную наступательную акцию" параллельно с австро-венгерской. В тот же день кайзер совещался с эрцгерцогом Францем Фердинандом и еще раз подтвердил, что Германия поддержит Австро-Венгрию, если из-за балканских неурядиц дело дойдет до столкновения с Россией{98}.   После того как сербские войска заняли три приморских города, Сазонов, пытаясь преодолеть противодействие Австро-Венгрии, предложил предоставить Сербии нейтральный порт на берегу Адриатического моря под гарантию великих держав. Франция и Великобритания поддержали эту инициативу, но Дунайская монархия категорически ее отвергла, получив поддержку со стороны Германии и Италии{99}.
  Несмотря на то, что большинство министров российского правительства согласилось с предложением военного министра В.А. Сухомлинова провести частичную мобилизацию Киевского, Варшавского, а затем и Одесского военного округов, председателю Совета министров В.Н. Коковцову удалось убедить Николая II, что это может вызвать войну России со всем Тройственным союзом, хотя мобилизация и была бы направлена только против Дунайской монархии. Император принял решение воздержаться от частичной мобилизации, а Сербия согласилась передать вопрос о получении порта на Адриатическом побережье на рассмотрение конференции послов великих держав. Франц Иосиф отменил вторжение австро-венгерских войск в Сербию. Это был самый угрожающий момент австро-сербского конфликта, который пошел на убыль после преодоления мобилизационного кризиса{100}.
  3 декабря 1912 г. балканские страны, за исключением Греции, заключили перемирие с Турцией. А 17 декабря в Лондоне под председательством Грея началось совещание послов шести великих держав. Днем ранее делегации воюющих стран приступили к обсуждению условий мирного договора, которые послы должны были сделать приемлемыми для России и Австро-Венгрии{101}. Грей старался доказать, что Тройственное согласие и Тройственный союз могут мирно сосуществовать. Германская же сторона надеялась оторвать Британию от ее партнеров{102}. В это же время, в декабре 1912 г., Мольтке писал Конраду, вновь ставшему начальником генштаба австро-венгерской армии, что австрийцам нужно дождаться распада Балканского союза и выражал уверенность в неизбежности большой войны: "Рано или поздно должна вспыхнуть европейская война, в которой борьба будет в конечном счете вестись между германизмом и славянством"{103}.
  Вокруг проблемы территориального разграничения на Балканах развернулась ожесточенная полемика между балканскими странами и Турцией, а также между самими участниками Балканского союза. Российский посол в Турции заявил, что война может возобновиться, если Стамбул не откажется от Адрианополя, Скутари и Янины и не согласится на установление границы южнее Адрианополя. Конференция послов должна была решить вопрос о создании албанского государства на Адриатическом побережье, где еще в 1910 г. вспыхнуло восстание албанцев против турецкого господства. Сначала участники Балканского союза предполагали разделить Албанию между Черногорией, Сербией и Грецией. Но после того, как албанцы 28 ноября 1912 г. провозгласили в Валоне (Влёре) свою независимость, конференция послов в Лондоне приняла решение об образовании автономной Албании под османским сюзеренитетом, хотя рассмотрение вопроса о ее границах было отложено. Во главе Албании позднее был поставлен племяннщс румынской королевы немецкий принц Вильгельм Вид {104}.
  Особенно сложным оказалось решение вопроса о статусе Скутари. Державы Тройственного согласия поддерживали стремление Черногории завладеть этим городом-крепостью, однако Австро-Венгрия по геополитическим соображениям настаивала на его передаче Албании. Россия выступала против включения в состав албанской территории Скутари, Ипека, Призрена, Джяковицы и Дибры и за их присоединение к Сербии или Черногории{105}.
  К концу 1912 г. Австро-Венгрия, рискуя большой войной, блокировала продвижение сербов через Косово к Адриатике. Однако Германия охладила воинственный пыл Вены, так как еще не была готова воевать. Это подтвердил проведенный Вильгельмом II 8 декабря 1912 г. "военный совет". В противодействии прорыву Сербии к Адриатическому побережью Италия солидаризировалась с монархией Габсбургов, ибо сама претендовала на соответствующие территории. Это сделало возможным очередное продление становившегося все более неустойчивым Тройственного союза. С другой стороны, Британия заявила своему партнеру по Тройственному согласию - России, что не окажет ей поддержки в войне за прорыв Сербии к Адриатике. Еще недостаточно окрепшая Россия была в 1912 г. не способна воевать с Австро-Венгрией и Германией, даже если бы ее и поддержала Франция{106}.
  23 января 1913 г. в Турции произошел государственный переворот, осуществленный младотурками прогерманской ориентации во главе с Энвером-беем. Поскольку новый турецкий кабинет соглашался отказаться лишь от части Адрианополя, 3 февраля по настоянию Болгарии балканские союзники возобновили военные действия. Их делегаты покинули Лондон в расчете на большую уступчивость со стороны Турции. Однако ни прорвать укрепленную Чаталджинскую линию, ни взять Адрианополь болгарам "с ходу" не удалось. В то же время в Лондоне продолжались споры о границах Албании. В конце концов, Россия согласилась на передачу Скутари Албании, но при условии уступки Сербии ряда городов (Призрена, Джяковицы и др.){107}.
  Между тем 6 марта 1913 г. греческие войска заняли Янину, а болгары вместе с прибывшими из Сербии подкреплениями 26 марта взяли штурмом Адрианополь. Обеспокоенные продвижением болгар, в Петербурге приняли решение в случае их вступления в Константинополь направить к Босфору эскадру Черноморского флота, а может быть и попытаться предотвратить оккупацию города болгарскими войсками с помощью десанта.
  Вскоре перемирие было возобновлено, линия Энез-Мидье вновь стала предметом переговоров. Но в это же время проблема Скутари переросла в серьезный международный кризис. Черногория продолжала осаду города, что привело к резкому ухудшению ее отношений с Австро-Венгрией. Россия не возражала против проведения державами военно-морской демонстрации в отношении Черногории, но сама не приняла в ней участия. Сазонов обосновывал согласие России на передачу Скутари Албании тем обстоятельством, что это албанский город и что Россия уже "отстояла" несколько городов "в интересах славян"{108}.
  Неожиданно король Черногории спутал все карты. 22 апреля командующий турецкими войсками в Скутари за данное ему Николой Негошем обещание сделать его правителем Албании сдал город черногорцам и сербам. Однако уже через несколько дней связанная со Скутари угроза большой европейской войны миновала, так как Австро-Венгрия и Италия, взаимно державшие друг друга за горло, принудили черногорского короля отказаться от этого города. Окончательное урегулирование данной проблемы рассматривалось как большой успех министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Л. фон Берхтольда. Оценку германским послом в Вене Г. фон Чиршки политики Германии с октября 1912 г. и особенно в связи с кризисом из-за Скутари Берхтольд изложил 5 мая в своих дневниковых записях: "Все последние войны были выиграны теми, кто к ним годами готовился... Мы (т.е. Австрия) должны готовиться к войне, которая должна принести нам Сербию, Черногорию и Северную Албанию, Италии - Валону, Германии - победу над панславизмом"{109}.
  30 мая 1913 г. был подписан мирный договор между Турцией и балканскими странами, в соответствии с которым Стамбул уступал союзникам всю территорию к западу от линии Энез-Мидье, кроме Албании. Однако отношения между государствами-участниками Балканского союза все больше обострялись{110}.
  1 июня 1913 г. Сербия и Греция подписали военную конвенцию антиболгарской направленности. К ним вскоре присоединилась и Черногория. В Софии, в свою очередь, не сомневались в превосходстве болгарской армии, но испытывали все возрастающее беспокойство из-за позиции Румынии.
  В последний раз секретный договор Румынии с Австро-Венгрией, а затем с Германией и Италией был продлен 5 февраля - 5 марта 1913 г. Австро-Венгрия и Германия тогда еще не считали возможным ее переход в лагерь Антанты. Румынский король Кароль I (Карл Гогенцоллерн-Зигмаринген), поддерживавший доверительные отношения с Вильгельмом II, пользовался полным доверием в Берлине. Однако, после первой Балканской войны, когда Румыния рассчитывала получить "солидную" компенсацию за свой благожелательный "нейтралитет" от Болгарии, претендуя на Силистру, бывшую турецкую крепость на Нижнем Дунае, и Южную Добруджу, Австро-Венгрия не оказала ей в этом необходимой поддержки. Хотя Румыния и завладела Силистрой, Бухаресту этого было недостаточно. В результате в мае-июне 1913 г., накануне второй Балканской войны, антантофильское направление стало в Бухаресте преобладающим. Премьер-министр Румынии заявил, что в случае войны между Болгарией и Сербией румынская армия выступит против Болгарии и займет территорию по линии Туртукай - Балчик. Дунайская монархия предложила Софии уступить эти земли Бухаресту{111}.
  Надеясь на скорую победу, правящие круги Болгарии 29 июня 1913 г. развязали вторую Балканскую войну. Вначале болгарская армия успешно атаковала сербские и греческие войска. Но уже через день союзники перешли в контрнаступление. 10 июля в войну с Болгарией вступила Румыния. А еще через несколько дней Турция потребовала от Софии отвести свои войска за линию Энез-Мидье. Раскол Балканского союза вначале вполне устраивал Австро-Венгрию. Однако скоро в Вене стали склоняться к тому, чтобы оказать Софии вооруженную поддержку{112}.
  Летом 1913 г. монархия Габсбургов охотнее всего открыто выступила бы с оружием в руках, чтобы предотвратить катастрофическое поражение изолированной Болгарии. Обещав оказать Софии военную помощь, Австро-Венгрия активно готовилась к нападению на Сербию и известила об этом Германию и Италию. Однако в Берлине сочли выступление Австро-Венгрии несвоевременным. Оно могло привести к европейской войне, которая для Германии была тогда нежелательна. Вена получила предупреждение, что не должна рассчитывать на поддержку Германии. Италия также предостерегла монархию Габсбургов от "опасной авантюры". Правящие круги Германской империи оценивали международную обстановку как неблагоприятную. На Балканах усиливалось соперничество между Австро-Венгрией и Италией из-за Албании. Российской дипломатии удалось углубить расхождения между Тройственным союзом и Румынией, которая сближалась с Тройственным согласием. Турция, на союз с которой рассчитывали в Берлине, была крайне ослаблена после войн с Италией и с Балканским союзом. В итоге Австро-Венгрия вынуждена была оставить Болгарию в одиночестве в окружении противников, отказавшись от намерения развязать войну против Сербии {113}.
  Турецкие войска перешли линию Энез-Мидье и 20 июля вступили в Адрианополь. Тогда великие державы по предложению статс-секретаря германского ведомства иностранных дел Г. фон Ягова договорились о проведении новой международной мирной конференции в Бухаресте, где она и открылась 30 июля 1913 г.{114}.
  Резкие разногласия на конференции возникли из-за притязаний Греции и Болгарии на Кавалу, укрепленный порт на берегу Эгейского моря. Россия отстаивала в этом вопросе пожелания Болгарии, рассчитывая таким образом восстановить в стране свое влияние. За передачу Кавалы болгарам выступила и Австро-Венгрия, также добивавшаяся сближения с Софией. Однако Великобритания и Франция высказались за то, чтобы порт перешел к Греции, что и было сделано с помощью голосов Германии и Италии{115}.
  Бухарестский мирный договор, завершивший вторую Балканскую войну, был подписан 10 августа 1913 г. Болгария утратила значительную часть занятых ранее территорий. Освобожденная от турецкого господства Македония была разделена. Сербия получила Вардарскую Македонию наряду со "Старой Сербией" и Косово и в итоге увеличила свою территорию вдвое. Греции досталась Эгейская Македония с портами Салоники и Кавала. За Болгарией остался лишь Пиринский край. Южная Добруджа отошла к Румынии. В результате заключения Бухарестского мирного договора произошло дальнейшее обострение политической ситуации на Балканах, сближение между Сербией, Грецией и Румынией. Укреплялись связи Болгарии с Австро-Венгрией и Германией{116}.
  29 сентября 1913 г. между Болгарией и Турцией был подписан Константинопольский мирный договор. К Турции переходила Восточная Фракия с Кирк-Килиссе, Люле-Бургасом и Адрианополем (Эдирне). У Болгарии осталась часть Западной Фракии с населенными пунктами Дегеагач и Порто-Лагос, но ни одного значительного порта на побережье Эгейского моря{117}.
  Русско-турецкая война 1877-1878 гг. и Балканские войны были, по существу, единым процессом раздела европейских владений Турции. После его завершения все силы югославянского национально-освободительного движения обратились против многонациональной империи Габсбургов. Выиг-рышным для России явилось существенное расширение Сербии и установление ее общей границы с Черногори-ей и Грецией. Это создавало преграду для австрийской экспансии в южном направлении.
  За почти полным вытеснением Османской империи из Европы наметился и ее надвигавшийся крах в Азии{118}. Все более вероятной становилась перспектива мировой войны в связи с возможным распадом Османской империи. Некоторое перемещение турецкой границы на запад в результате второй Балканской войны уменьшило угрозу Константинополю и Черноморским проливам со стороны Греции и Болгарии.
  В Бухаресте осознали, что австро-германский блок не стремится поддерживать территориальные притязания Румынии, а это способствовало ее сближению с Антантой. Возросли возможности активизации "великорумынского" движения с целью отрыва от Австро-Венгрии румын в Трансильвании с ее 3-миллионным румынским населением. Стремление России привлечь Румынию на свою сторону являлось одной из составных частей ее подготовки к европейской войне.
  В Петербурге считали необходимым добиваться примирения между Сербией и Болгарией, чего можно было достигнуть передачей Софии части Вардарской Македонии. Со своей стороны, Болгария должна была бы поддержать борьбу сербов за национальное объединение. Этим надеялись предотвратить присоединение Болгарии к блоку Центральных держав. Позднее Россия выдвинула идею сербо-греко-румынского союза, который Петербург мог бы использовать для решения вопроса о проливах во время "европейских осложнений".
  Балканские войны привели к обострению-русско-австрийских противоречий, продемонстрировали безусловную поддержку Германией австрийской экспансии на Балканах, но показали и известную несогласованность позиций стран Тройственного согласия. Сдерживающее воздействие Германии на Австро-Венгрию и, соответственно, Великобритании на Россию предотвратило перерастание Балканских войн в европейскую, а затем и в мировую войну. Таким образом, доминирующие державы в обеих союзных группировках удержали от вооруженного выступления своих исполненных воинственного духа партнеров. С другой стороны, в случае общеевропейской войны Россия полностью полагалась на Францию, но считала союз с Британией "далеко не обеспеченным". Петербург все же рассчитывал на превращение Антанты в надежный военно-политический союз. Балканы продолжали оставаться средоточием империалистических противоречий великих держав и межнациональных конфликтов. Это превращало полуостров в "пороховой погреб Европы"{119}.
  Разразившийся в 1913 г. политический конфликт между Россией и Германией в связи с направлением в Турцию германской военной миссии Лимана фон Сандерса явился серьезным испытанием для Тройственного согласия. Если Петербург безусловно располагал поддержкой Франции, то союз с Англией гарантировал ему лишь "доброжелательный нейтралитет"{120}.
  Государственный переворот, произошедший в Турции в январе 1913 г., был осуществлен младотурками, руководящий комитет которых "Единение и прогресс" поддерживал тесный контакт с германским послом в Стамбуле бароном Г. фон Вангенхаймом и германским военным атташе майором фон Штремпелем. Это создавало благодатную почву для укрепления германских позиций в Османской империи{121}.
  Однако существенное ослабление Турции в результате Балканских войн 1912-1913 гг. вызывало обоснованное беспокойство в германских правящих кругах, рассчитывавших использовать ее в качестве своего союзника и как плацдарм в вероятной войне против держав Тройственного согласия, прежде всего против России. Перспектива установления германского контроля над Черноморскими проливами ставила под прямую угрозу интересы России. Как говорилось в публикации российского журнала "Промышленность и торговля", "страна не может жить под постоянным страхом, как бы "ключ от входной двери" (т.е. проливов. - Б.Т.) в наше жилище, выпав из слабых турецких рук, не очутился в чужих сильных руках, которые будут вольны по своей прихоти казнить нас или миловать"{122}.
  Подобная ситуация возникла, когда Вильгельм II назначил 30 июня 1913 г. 58-летнего генерал-лейтенанта Отто Лимана фон Сандерса главой германской военной миссии в Стамбуле. Еще во время военных действий на Балканах был подготовлен соответствующий договор с Османской империей, сохранявшийся некоторое время в строгой тайне. В октябре 1913 г. кайзер, германские военные инстанции и ведомство иностранных дел, как и совет министров Турции, одобрили проект договора, который Лиман фон Сандерс подписал 28 октября в Берлине{123}.
  Власть младотурок вполне отвечала интересам как немецких милитаристов, так и германской военной промышленности, ибо, прежде всего, гарантировала Круппу заказы на поставку пушек. Предстояло возвести новые укрепления на всей линии обороны западнее Стамбула - "линии Чаталджи" и установить артиллерийские орудия на Босфоре, а также заново вооружить всю полевую турецкую артиллерию{124}.
  Если деятельность германской военной миссии К. фон дер Гольца в 1909-1912 гг. ограничивалась инспектированием турецких войск и организацией маневров, то миссия Лимана фон Сандерса, состоявшая из первоклассных военных специалистов, занималась всеми сферами военной жизни. Немецкие офицеры находились на ключевых должностях в командовании войсками, в Генеральном штабе и военном министерстве{125}.
  Лиман фон Сандерс возглавил Командование всеми военными школами и, главное, стал командующим первым армейским корпусом, расквартированным в Стамбуле и его окрестностях, в обязанность которого входила оборона столицы и Черноморских проливов. Назначение Берлином одного из лучших немецких офицеров, "и не инструктором, а командиром расположенного на Дарданеллах турецкого армейского корпуса, - писал Б. фон Бюлов в воспоминаниях, - это означало наступить своему другу (т.е. России. - Б.Т.) на его самую чувствительную мозоль"{126}. Фактически являясь командующим всей турецкой армией, германский генерал отодвигал для России на неопределенное время какие-либо перспективы завладеть Стамбулом и проливами. "В случае наших десантных операций в районе Босфора в будущем мы встретим здесь германский корпус", - писал в своем рапорте от 6/19 ноября 1913 г. российский военно-морской атташе в Турции капитан А.Н. Щеглов{127}.
  Следует отметить, что еще во время пребывания Николая II в Берлине в мае 1913 г. на бракосочетании дочери Вильгельма II Марии-Луизы, кайзер спросил царя, не будет ли у него возражений против направления Лимана фон Сандерса в Константинополь. Николай II не возражал, так как не имел представления о подлинном характере этой миссии и полагал, что она просто продолжит миссию фон дер Гольца{128}.
  Осенью 1913 г. при следовании российского министра иностранных дел С.Д. Сазонова через Берлин немцы скрыли от него намерение послать германскую военную миссию на берега Босфора. Узнав же существо дела, в Петербурге серьезно забеспокоились. "Проливы в руках сильного государства - это значит полное подчинение всего экономического развития юга России этому государству, - писал Сазонов в докладной записке царю от 12 ноября 1913 г. - ... Тот, кто завладеет проливами, получит в свои руки не только ключи морей Черного и Средиземного, он будет иметь ключи для поступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах"{129}.
  Находясь проездом из Франции в Берлине 17-19 ноября 1913 г. Коковцов в беседах с Вильгельмом II и Бетман-Гольвегом настаивал на том, чтобы немецкому генералу было предоставлено командование корпусом, расположенном в каком-либо другом районе Османской империи (речь, разумеется, не шла о территориях вблизи российской границы или о сферах французских интересов). Отвергая это предложение, германская сторона ссылаясь на то обстоятельство, что реформированием военно-морских сил Турции занимается британский адмирал А. Лимпус, полномочия которого будто бы более обширны, чем у немецкого генерала. Собеседники явно уклонялись от компромисса{134}.
  В ноябре российское правительство обратилось к Франции и Англии с предложением предпринять в Стамбуле коллективный демарш против назначения Лимана фон Сандерса и с требованием "компенсаций". И хотя французское правительство реагировало на это положительно, Эдуард Грей категорически выступил против инициативы Сазонова, ссылаясь на то, что главная цель - удаление немцев из Стамбула - останется неосуществленной [135]. Министр иностранных дел Франции С. Пишон поручил французскому послу Полю Камбону убедить Грея, что командование корпусом, расположенным в турецкой столице, немецким генералом "ставит дипломатический корпус, пребывающий в Константинополе, под опеку немцев. Это фактически дает Германии ключ к проливам... Это нарушает равновесие между державами, являющееся гарантией самого существования Турции"{136}.
  Стремление Э. Грея смягчить позицию трех держав в отношении германской военной миссии побудило Сазонова в телеграмме российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу от 12 декабря 1913 г. констатировать отсутствие прочного единства между ними, что "является органическим пороком Тройственного согласия", который всегда будет ставить их "в невыгодное положение в отношении крепкого блока Тройственного союза"{137}.
  В тот день, когда российский посол в Берлине С.Н. Свербеев беседовал о предстоящем демарше трех держав в Стамбуле с шефом германского ведомства иностранных дел Г. фон Яговым, султан издал указ о назначении Лимана фон Сандерса членом военного совета и командующим 1-м армейским корпусом.
  13 декабря послы России, Франции и Англии обратились к главе правительства Османской империи с запросом о правах, предоставленных генералу Лиману фон Сандерсу, и выражавшим надежду, что власть Турции "над проливами и Константинополем остается неприкосновенной". Однако это "бесцветное", по оценке Сазонова, заявление не произвело желаемого воздействия на великого везира, "опиравшегося" на германскую поддержку. Он решительно отверг возможность любого компромисса{134}.
  31 декабря 1913 г. состоялось Особое совещание высшего российского руководства под председательством В.Н. Коковцова, в котором участвовали военный министр В.А. Сухомлинов, морской министр И.К. Григорович, министр иностранных дел С.Д. Сазонов и начальник Генерального штаба Я.Г. Жилинский. Поскольку существовала реальная угроза изменения ситуации в Черноморских проливах, Сазонов выступил за принятие принудительных мер в отношении Турции, таких как финансовый бойкот, разрыв дипломатических отношений и даже занятие некоторых пунктов на турецкой территории, однако все это он считал возможным осуществить лишь при поддержке Франции и Англии. Только в этом случае, по его мнению, можно было бы избежать войны с Германией. Коковцов, настроенный против использования принудительных мер, поставил вопрос, желательна ли для России война с Германией? Сазонов согласился с тем, что в принципе война с Германией нежелательна, однако военный министр и начальник Генерального штаба заверили в полной готовности России к такой войне, не говоря уже о войне с Австро-Венгрией. Подобное заявление являлось признанием возможности и допустимости войны с Центральными державами. В итоге участники совещания пришли к выводу, что принудительные санкции могли бы быть применены только при неудачном исходе переговоров с Берлином и единодушии держав Тройственного согласия{135}.
  Но введения санкций против Османской империи не произошло. После весьма жесткой полемики между Берлином и Петербургом и переговоров германского и российского военных атташе в Стамбуле, сопровождавшихся враждебными выпадами прессы в обеих странах, с трудом было найдено компромиссное решение. 14 января 1914 г. Вильгельм II присвоил Лиману фон Сандерсу чин генерала от кавалерии, что по условиям контракта автоматически вело к повышению его ранга в Османской империи. Султан произвел его в маршалы. Лиман фон Сандерс был освобожден от командования 1-м корпусом и занял пост генерального инспектора всей турецкой армии. Против такого назначения Россия не могла возражать, так как британский адмирал уже командовал османским флотом. Новый статус Лимана фактически не ограничивал его функции высшего начальника турецкой армии. Германская уступка России обосновывалась в имперской канцелярии тем, что военное влияние Германии на турецкую армию должно быть подчинено более важной цели установления политического контроля над Османской империей, чтобы во время ожидаемого столкновения с Россией иметь ее своим союзником{136}.
  Конфликт из-за германской военной миссии Лимана фон Сандерса был последним международным кризисом кануна первой мировой войны. Он оказался едва ли не первым прямым русско-германским столкновением на Ближнем Востоке, причем в районе Черноморских проливов, являвшихся объектом наибольшей геополитической и экономической заинтересованности России.
  Как отмечал Дж. Хальгартен, кажущаяся уступчивость с германской стороны "предотвратила немедленное наступление мировой войны, но, по существу, не удовлетворила ни русских, ни особенно французов". Всю первую половину 1914 г. русские собирались с силами, чтобы сделать более эффективным свое давление на германские позиции в Стамбуле, а для французов занятие немецким генералом поста инспектора турецкой армии означало окончательное отстранение Шнейдера-Крезо от строительства укреплений на Босфоре и поставок вооружения для турецкой армии. Компромисс, достигнутый в январе 1914 г., вскоре привел к обострению борьбы крупного французского капитала против германской военной миссии. Главной целью России по-прежнему оставалось установление контроля над Черноморскими проливами. Вскоре после достигнутого с Германией урегулирования российский министр иностранных дел С.Д. Сазонов дал понять, что не считает проблему решенной{137}.
  Действительно, работа германской военной миссии была сосредоточена на Черноморских проливах с их укреплениями и на Восточной Анатолии. Посредством географических съемок и разведки местности она должна была быть подготовлена для развертывания войск против России. В отношении Восточной Армении Лиман фон Сандерс также располагал обширными полномочиями. С целью усиления крепостных сооружений на проливах и их артиллерийского вооружения немецкие офицеры разработали специальный план. 16 февраля 1914 г. Лиман фон Сандерс отправился в Берлин для представления отчета кайзеру, в котором изложил сведения о проливах прежде всего с точки зрения установления над ними полного германского контроля. На основании услышанного Вильгельм II заявил: "Или скоро германское знамя будет развеваться над укреплениями Босфора, или меня постигнет такая же печальная судьба, как и великого изгнанника на остров Святой Елены"{138}.
  В апреле 1914 г. немецкие специалисты составили план минирования проливов, артиллерия береговых укреплений была перевооружена современными немецкими орудиями, и уже в конце мая немецкий артиллерийский инструктор командовал всеми оборонительными сооружениями на Босфоре. Личный состав германской военной миссии в Стамбуле продолжал пополняться вплоть до начала мировой войны{139}.
  Весной 1914 г. С.Д. Сазонов весьма обоснованно заявил одному немецкому собеседнику: "Вы знаете, как мы заинтересованы в Босфоре - какое это для нас чувствительное место. Вся Южная Россия зависит от него, и вот вы высаживаете прусский гарнизон у нас под носом! " [140] Как единодушно признавали частные и официальные наблюдатели, конфликт из-за миссии Лимана фон Сандерса послужил началом резкого ухудшения германо-российских отношений. В феврале 1914 г. Вильгельм II "начертал" на донесении германского посла Ф. фон Пурталеса из Петербурга: "Русско-прусские отношения умерли раз и навсегда! Мы стали врагами!"{141}

СТРАТЕГИЧЕСКОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ, ВОЕННЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ И ГОНКА ВООРУЖЕНИЙ

  Международные кризисы, следовавшие друг за другом с 1905 г., ознаменовали возвращение в Европу напряженности, ранее отвлеченной империализмом на другие континенты. Однако теперь внутриевропейская ситуация была осложнена проблемами мировой и колониальной политики. В кульминационный момент первого Марокканского кризиса в Великобритании, где после англо-бурской войны осуществлялось реформирование армии, был образован Генеральный штаб, что означало перемещение стратегического центра тяжести из Индии на Европейский континент и тем самым, в известном смысле, с флота на армию{142}. Как отмечал немецкий историк А. Хильгрубер, в Германии столь же мало осознали тот факт, что с 1905-1906 гг. Европа снова стала главным объектом британской внешней политики, как и значение исходившего на континент обратного воздействия и импульсов англо-русского соглашения 1907 г.{143} Между тем, это явилось коренным поворотом от господствовавшего в "туманном Альбионе" образа врага - России к новому противнику ~ Германии. В Комитете имперской обороны развернулась борьба между Адмиралтейством и Генеральным штабом за первенство направленной на Северную Францию стратегии армии или же стратегии флота, ориентированной на диверсионные действия в Ютландии или Померании{144}.
  Вопреки ожиданию Берлина, первый Марокканский кризис повлек за собой консолидацию Антанты. Опасаясь германской агрессии, генеральные штабы Англии и Франции вступили в секретные переговоры, на которых, в частности, уже обсуждался вопрос о сохранении бельгийского нейтралитета. Таким образом, оба партнера по Антанте в своих внешнеполитических расчетах исходили из возможности возникновения европейской войны. Само образование Тройственного согласия явилось результатом противодействия трех держав политике Германии во время первого Марокканского кризиса{145}.
  Завершение в 1905 г. графом А. фон Шлиффеном, шефом Большого Генерального штаба прусско-германской армии, разработки стратегического плана войны против Франции и России стало другим, далеко идущим, последствием первого Марокканского кризиса. Уже после отставки Шлиффена в январе 1906 г. его меморандум "Война против Франции" был как военное "завещание" передан новому начальнику Большого Генерального штаба графу Г. фон Мольтке-младшему. Подготовленный Шлиффеном план войны на два фронта возник в весьма благоприятных для Германской империи международных условиях, когда царская Россия была ослаблена войной и революцией, и Франция не могла рассчитывать на ее активную поддержку{146}.
  Бывший германский военный министр Г. фон Штейн писал в мемуарах, что фронтальное наступление немецких войск на Францию не могло привести к успеху, так как "Верден, форты на Маасе, система укреплений Туль-Нанси, Эпиналь и мозельские форты представляли слишком большое препятствие. Обход слева был затруднен Эпиналем, фортами на Мозеле, Вогезами и Бельфором". При безусловно выигрышном для Германии наступлении через Бельгию известные трудности для немецких войск создавал расположенный на Маасе Люттих (Льеж). Французы же, по мнению Шлиффена, стали бы наступать через Лотарингию{147}.
  Основой плана Шлиффена служил замысел гигантского решающего сражения, в котором армия противника подлежала уничтожению одним ударом, и связанная с этим идея тотальной победы{148}. Шлиффен делал ставку на стремительное наступление основных сил германской армии в обход линии французских укреплений в Лотарингии с севера, через территорию нейтральной Бельгии, Люксембург и Нидерланды, во фланг и тыл французских войск. Немецкие войска, блокировав Париж, должны были с запада повернуть в сторону швейцарской границы и - при одновременном наступлении германского левого фланга на фронте от Бельфора до Вердена - окружить и разгромить французскую полевую армию в районе Труа, на полпути между Парижем и Бельфором. Военные действия против Франции должны были продолжаться шесть недель, после чего все силы направлялись против России, войну с которой предполагали завершить также в течение шести недель. До этого сдерживать ббльшую часть русских войск пришлось бы главным образом австро-венгерской армии. Для осуществления "блицкрига" Шлиффен намечал ввести в действие 40 армейских корпусов, из которых тогда реально существовало 34. Нехватка 6 корпусов была возмещена в 1913 г. всего лишь двумя корпусами. План Шлиффена не предусматривал никакого стратегического резерва, как и какой-либо, даже частичной, неудачи наступления. Принятие этого плана окончательно привело к преобладанию военной верхушки над политическим руководством империи. Узнав о существовании плана Шлиффена только в 1912 г., канцлер Т. фон Бетман-Гольвег фактически подчинился диктату военных. Теперь уже генштаб ставил стратегические цели, для осуществления которых правительство и дипломатия должны были создавать соответствующие внешне- и внутриполитические условия{149}.
  Мольтке-младший, став шефом генштаба, испытывал известное беспокойство из-за представлявшегося неизбежным вступления Великобритании в войну с Германией в случае нарушения немецкими войсками бельгийского нейтралитета. Чтобы уменьшить угрозу войны с Англией, а также не лишиться возможностей морского судоходства для снабжения страны, он исключил из плана Шлиффена проход германских войск через территорию Нидерландов. Вместо этого был намечен молниеносный захват крепости Люттих немецкими войсками, расположенными в Аахене, еще до общего развертывания германской армии. Это должно было обеспечить ее беспрепятственное продвижение через Маас во Францию. Разработка плана восточного развертывания, предназначенного для фактически невероятной ситуации ведения войны Германией против одной России, была прекращена генштабом в 1913 г. К началу мировой войны план Шлиффена остался единственным вариантом боевых действий со стороны Германии{150}.
  Включение Великобритании в сферу блоковой политики обостряло последующие международные кризисы, исходившие от Австро-Венгрии и Германии, которые поочередно происходили на Западе или Востоке/Юго-Востоке. За первым Марокканским кризисом произошли Боснийский кризис 1908-1909 гг., затем второй Марокканский кризис 1911 г., две Балканские войны 1912-1913 гг. и, наконец, кризис Лимана фон Сандерса. Каждый из этих кризисов балансировал на грани большой европейской войны, а возможности достижения компромисса между их участниками с каждым разом все более сокращались. Отступление Германии на Альхесирасской конференции 1906 г. уже не могло снова повториться, так как Берлин с тех пор отказывался от участия в международных конференциях, призванных преодолевать посредством переговоров конфликтные ситуации. "Сдача позиций" Сербией и Россией перед германской военной угрозой в марте 1909 г., при завершении Боснийского, кризиса, впредь уже была невозможна{151}. Однако, хотя ультимативное требование Берлина было направлено против России, правящие круги Германии были полны решимости в соответствии с планом Шлиффена сначала обрушиться всеми своими силами на Францию.
  Невероятным становилось в будущем отступление Германии перед угрозой британского вмешательства, как это произошло во время второго Марокканского кризиса 1911 г. Статс-секретарь германского ведомства иностранных дел А. фон Кидерлен-Вехтер, выступивший инициатором посылки канонерской лодки "Пантера" в Марокко, опираясь на поддержку пангерманцев, сознательно создал ситуацию, чреватую возникновением европейской войны, чтобы заставить Францию пойти на уступки в колониальной сфере. Великобритания ясно дала понять, что в случае войны она выступит на стороне Франции и привела свой флот в состояние повышенной готовности. В Германии в 1911 г., вплоть до высших эшелонов власти, было распространено мнение, что немецкий народ "нуждается в войне"{152}.
  Проявленная Австро-Венгрией во второй Балканской войне "сдержанность" в отношении Сербии под нажимом Германии, считавшей себя недостаточно готовой к большой войне, едва ли могла повториться, если бы в Берлине нашли программу германских вооружений выполненной. Вообще великая держава, когда-либо отступившая перед угрозой войны, в сходной ситуации всего вероятнее уже не сделала бы этого{153}.
  Международная напряженность быстро нарастала во время и после Балканских войн, являвшихся первым после русско-турецкой войны широкомасштабным вооруженным столкновением в Европе, причем именно в балканско-ближневосточном регионе, ставшем исходным пунктом первой мировой войны. Важным фактором усиления напряженности были "кризисные конференции", проводившиеся в европейских странах - главных участниц надвигавшегося всемирного катаклизма.
  Одним из таких мероприятий, сыгравших особую роль в подготовке к войне, оказался так называемый "военный совет", проведенный 8 декабря 1912 г. под председательством Вильгельма II в Берлинском городском замке. Его созыв явился реакцией кайзера на предупреждение Э. Грея о последствиях австро-венгерского нападения на Сербию и его заявление о том, что Англия не допустит нового поражения Франции. Это сделало очевидной преемственность британской политики, по меньшей мере, со времени второго Марокканского кризиса. На этом совещании Вильгельм II вместе со своими военными советниками наметил курс на усиленное вооружение сухопутных войск, дипломатическую и психологическую подготовку к континентальной войне против России и Франции, которая предвиделась в недалеком будущем. Была отмечена и необходимость дальнейшего развития германского военно-морского флота. Однако на совещании было отвергнуто требование кайзера немедленно развязать войну. В этом отношении результат "военного совета" был аналогичен итогам "кризисных конференций", состоявшихся в марте 1905 г. и в июне 1909 г.{154}.
  Уже 9 января 1913 г. шеф Большого Генерального штаба выступил за увеличение численности германской армии в мирное время на 100 тыс. человек, а также за крупные ассигнования на вооружение и строительство крепостей. Генштаб мотивировал свою позицию необходимостью защищаться от всех участников Тройственного согласия. Через несколько дней Тирпицу было передано указание кайзера подготовить к весне предложения о большом увеличении флота. Таким образом, как и в 1909, 1911 и в начале 1912 г., речь шла не только о предстоящей войне с Россией и Францией, но и с Англией{155}. Задачей Тирпица было обеспечить "постоянную готовность флота к войне" с Британией. На "военном совете" адмирал вновь повторил срок такой готовности - июнь 1914 г. Очевидно, что в ходе Балканского кризиса и на "военном совете" 8 декабря 1912 г. имперское руководство испытывало недоверие к действенности флота как основного силового инструмента противостояния Британии. Если армия на ограниченный срок (до 1916 г.) еще располагала возможностью обеспечить успех в континентальной войне, то германский флот - и это признавалось с 1908 г. - не мог в обозримом будущем соперничать с британским флотом{156}.
  Грядущая война являлась главной темой совещаний, участники которых говорили об эффективности методов подготовки к ней. В конечном счете, верх одержал канцлер Бетман-Гольвег, выступавший за отход от "мировой политики" своего предшественника Бюлова, осуществлявшейся наращиванием морской мощи против Великобритании, - к континентальной политике и концентрации усилий на "Срединной Европе", руководить которой призвана Германия{157}. Политика проникновения в Османскую империю рассматривалась в Берлине как реальная возможность соединить континентальную и "мировую" политику. Состоявшиеся в 1913 г. юбилейные торжества в связи со 100-летием Освободительных войн и 25-летием правления Вильгельма II были использованы имперским руководством для психологической обработки населения, охваченного шовинистическими настроениями в связи с кризисом Лимана фон Сандерса. Пангерманцы через близкого им кронпринца оказывали прямое давление на рейхсканцлера и кайзера{158}.
  Во время Балканских войн Пангерманский союз проделал большую эволюцию. Если ранее он усматривал в альянсе Германии с Австро-Венгрией и в противоречиях с Россией серьезную преграду в осуществлении политики, принципиально враждебной Британии, то после некоторых колебаний союз занял "великогерманскую" позицию, отказавшись от борьбы против Дунайской монархии, хотя в нем сохранилось и "малогерманское" направление. Руководство Пангерманского союза придало старым великогерманским идеям империалистический облик "Срединной Европы"{159}.
  Вопрос о сохранении нейтралитета Британской империей предопределял вероятность перерастания континентальной войны в мировую. Принятие Берлином решения о подготовке армии к войне с Францией и Россией, т.е. к большой европейской войне, неизбежно должно было превратить ее в мировую. Вера Берлина в возможность соблюдения Британией нейтралитета в случае континентальной войны после первого Марокканского кризиса становилась все более неоправданной.
  Между тем германская военная верхушка относилась к созданному в Британии экспедиционному корпусу, предназначенному для ведения военных действий на Европейском континенте, с пренебрежением, хотя боеспособность входивших в него дивизий неуклонно возрастала. Мольтке как-то сказал Ягову, что со 150000 англичан немцы как-нибудь справятся. Поэтому Шлиффена, принимавшего в расчет вступление Англии в войну, как и Мольтке, эта проблема особенно не беспокоила. Еще менее занимала их угроза со стороны британского флота, даже блокада побережья, так как они, односторонне ориентируясь на континентальную войну, рассчитывали на быструю победу. Это свидетельствовало о фактическом отсутствии координации в деятельности германской армии и флота{160}.
  Генеральный штаб Австро-Венгрии в своем стратегическом планировании исходил из того, что потенциальными противниками Дунайской монархии являются Россия, Сербия и Черногория, хотя не исключалась и война с Италией и Румынией. Варианты подготовки военных операций разрабатывались из расчета на войну с каждым противником в отдельности или одновременно с несколькими на разных фронтах. Эта работа осуществлялась под постоянным давлением со стороны германского союзника. Еще в 1909 г. между Мольтке и Конрадом было достигнуто соглашение, в соответствии с которым Австро-Венгрия принимала на себя удар основных сил русских войск, в то время как Германия должна была нанести поражение Франции и после этого перебросить свои войска на восточный фронт{161}. Незадолго до смерти, в декабре 1912 г. Шлиффен писал о том, что "судьба Австро-Венгрии будет решаться не на Буге, а на Сене"{162}.
  Особенно выгодным для Германии было бы наступление австрийских войск в северном направлении, между Бугом и Вислой, что не только отвлекало силы русских от Восточной Пруссии, но и предотвращало их вторжение в промышленную Силезию. С другой стороны, подобно тому, как Германия была заинтересована в разгроме Франции, так Австро-Венгрия - в поражении Сербии. Военные замыслы двуединой монархии базировались на ожидании вооруженного столкновения с Сербией и, вероятно, Черногорией, которые в самом нежелательном для Вены случае получили бы поддержку России. В таких обстоятельствах интерес Австро-Венгрии заключался в том, чтобы или угрозой германского вмешательства, как это было в 1909 г., или активными действиями немецких войск на восточном фронте ослабить угрозу Галиции со стороны России, что обеспечило бы тыл Дунайской монархии для победоносного похода на Сербию {163}.
  В записке Главного управления российского Генерального штаба о вероятных планах военных действий стран Тройственного союза против России (по данным на 1 марта 1914 г.) отмечалось, что на боеготовность австро-венгерской армии большое влияние оказывала необходимость выделения значительных сил против Сербии и, возможно, Черногории. Если еще недавно полагали, что на южном фронте Австро-Венгрия будет использовать 3 корпуса (по сведениям за 1911-1912 гг.), то после резкого усиления Сербии в результате Балканских войн в Вене было решено направить туда еще три корпуса{164}. В записке генштаба говорилось о том, что с возрастанием напряженности в отношениях между Дунайской монархией и Сербией последней "придется считаться с возможностью нападения на нее Болгарии"{165}.
  В соответствии с договоренностью между Конрадом и Мольтке, при относительно благоприятной для Вены ситуации на южном фронте главные силы Австро-Венгрии должны были быть развернуты в Восточной Галиции. Германское командование хотело оставить на восточном фронте как можно меньше войск, и только политические соображения помешали ему эвакуировать Восточную Пруссию и произвести развертывание своих армий на Висле. Замысел Конрада состоял в немедленном наступлении двух австро-венгерских армий в северо-восточном направлении вглубь российской части Польши. Это наступление прикрывалось с востока еще двумя армиями. По расчетам австро-венгерского командования, немцы должны были одновременно начать наступление из Восточной Пруссии в юго-восточном направлении, что имело бы общей целью окружение в "польском выступе" передовой группировки русских войск. Однако для реализации этого замысла в Восточной Пруссии не было сосредоточено достаточного количества немецких войск{166}.
  По плану стратегического развертывания, работа над которым велась с 1909 г., около 1,5 млн. солдат и офицеров армии Габсбургов сосредоточивались в трех крупных группировках. "Эшелон А", включавший более половины общей численности австро-венгерской армии, был предназначен для военных действий против главного врага - России и перебрасывался в Галицию до 19-го дня мобилизации. Его основное развертывание проводилось по линии рек Днестр и Сан, а затем вдоль границы на северо-запад до Вислы. Несколько бригад дислоцировалось в районе Кракова{167}.
  Так называемая "Минимальная балканская группа" сосредоточивалась на 12-й день мобилизации на южном фронте, против Сербии и Черногории. "Эшелон Б" размещался примерно на равном удалении от обоих фронтов. В случае войны с одной Сербией (без участия России) эта группировка получала подкрепление из "эшелона А" и выдвигалась одновременно с "Минимальной балканской группой" на юго-восточную границу Австро-Венгрии. Ее развертывание происходило вдоль рек Сава и Дунай ~ с двух сторон от Белграда, по левому берегу реки Дрина до впадения ее в Саву и в Боснии между Сараево и границей Сербии. В задачу этих войск входил охват сербских войск с севера и запада и их разгром.
  В случае одновременной войны с Россией "эшелон Б" направлялся в Галицию вслед за "эшелоном А". В случае, если Россия вступала в войну позже, то "эшелон Б" подлежал переброске с Нижней Савы на Днестр. Таким образом, силы австро-венгерской армии были распределены между несколькими группировками, достаточно далеко расположенными друг от друга. В военных действиях против России левый фланг должен был наступать на север, затем повернуть на восток, где совместно с правым флангом северо-восточного фронта имел целью нанести поражение группировке русских войск у Проскурова и отбросить их главные силы к Черному морю или Киеву. Австрийское командование рассчитывало на одновременное наступление немцев из Восточной Пруссии {168}.
  Российский Генеральный штаб учитывал возможность того, что благодаря своему более раннему развертыванию австро-венгерские войска могут вторгнуться на российскую территорию для выхода на главное оперативное направление Брест-Москва, чему должно было способствовать продвижение немецких войск из Восточной Пруссии на фронт Олита-Гродно-Белосток-Мазовецк. Австрийское наступление на Брест обеспечивалось захватом района Дубно-Ровно и активными действиями из Галиции к югу от Полесья против войск Киевского военного округа{169}.
  Если же первый решающий удар Германия наносила по России, то, как полагали в российском генштабе, это произошло бы в направлении на Петербург и Москву. Австро-венгерская армия могла оказать поддержку этой операции наступлением с юга на фронт Седлец-Брест. Но при этом сохранялась вероятность продвижения значительной части австро-венгерских войск на Киев{170}.
  Перед флотом Дунайской монархии стояла задача, опираясь на базы Пула и Каттаро (Котор), прикрывать фланги своих войск и акваторию Адриатического моря, в чем командование флота могло рассчитывать на поддержку двух немецких крейсеров "Гебен" и "Бреслау", посланных в Средиземное море.
  На продолжавшихся в 1912-1914 гг. переговорах стран Тройственного союза о взаимодействии армий и флотов по инициативе итальянцев была подготовлена новая морская конвенция, вступившая в силу 1 ноября 1913 г. Она предусматривала при возникновении войны сосредоточение итальянского и австро-венгерского флотов в Мессинском проливе, где к ним должны были присоединиться крейсера "Гебен" и "Бреслау" для совместных действий против французского флота, чтобы предотвратить его соединение с английским флотом и воспрепятствовать переброске французских колониальных войск из Алжира во Францию. Рассматривался также вопрос о возможной высадке итальянских войск в устье Роны{171}.
  В ходе переговоров между тремя генеральными штабами 11 февраля 1914 г. итальянская сторона подтвердила ранее данное А. Поллио, шефом итальянского генштаба, обещание о посылке трех армейских корпусов и двух кавалерийских дивизий на Верхний Рейн для усиления левого фланга немецких войск, развертываемых против Франции. Однако это было лишь решением военных, которое могло вступить в силу только при наступлении казус федерис{172}, что уже находилось в компетенции итальянского правительства. Мольтке считал, что 3 итальянских корпуса все равно прибыли бы в Эльзас слишком поздно, однако после их присоединения к немецким войскам можно было бы перебросить несколько германских корпусов на восточный фронт против России. Мольтке апеллировал к пониманию Конрадом сущности войны: сначала надо разбить "ближайшего и опаснейшего противника". Дилемма же заключалась в том, что для Австро-Венгрии Россия естественно являлась таким "ближайшим и опаснейшим противником", мощный натиск которого она должна была вначале выдержать почти в полном одиночестве{173}.
  Так как, по мнению германского генштаба, Антанта не была готова и не хотела тогда войны, Мольтке оценивал военное положение Германии летом 1914 г. как чрезвычайно благоприятное, а потому выступал за превентивную войну{174}.
  Со времени франко-прусской войны французское командование ориентировалось на оборону, для чего на границе с Германией длиной около 270 км была построена мощная система укреплений, опиравшаяся на крепости Эпиналь, Туль и Верден. При этом между Эпиналем и Тулем умышленно оставили единственно возможный Шармский проход, который должен был стать стратегической ловушкой для продвигающихся фронтально немцев, где они и были бы разгромлены. Наступательный характер французской стратегии придал начальник Генерального штаба (в 1911-1914 гг.) генерал Ж. Жоффр, исходивший в своих стратегических расчетах из союза с Россией и Британией{175}.
  Возможность возникновения войны во время второго Марокканского кризиса привела летом 1911 г. к возобновлению переговоров между французским и английским генеральными штабами, в которых участвовали начальник генштаба французской армии генерал Дюбайль и шеф оперативного отдела британского военного министерства генерал Вилсон. Подписанные ими соглашения имели целью "определить новые условия участия английской армии в операциях французских армий на северо-востоке в случае войны с Германией". Была предусмотрена одновременная мобилизация французской армии и британского экспедиционного корпуса. 6 английских дивизий должны были высадиться в Гавре и расположиться на крайнем левом фланге французской армии по линии Бюзиньи-Ирсон-Мобеж, вдоль бельгийской границы. Это соответствовало наступательной концепции генерала Ф. Фоша, занявшего пост главнокомандующего французской армии в кульминационный момент второго Марокканского кризиса. Согласно новой установке, французским войскам предписывалось прорвать слабый германский левый фланг, перейти Рейн у Майнца и таким образом отрезать войска германского правого фланга, вторгшиеся в Бельгию{176}.
  Центральное место в размышлениях французских военных кругов о войне с Германией занимала проблема бельгийского нейтралитета. В 1912 г. Жоффр тщетно добивался согласия политического руководства страны на вступление французской армии в Бельгию. Об этом не удалось договориться и с англичанами. Во французском 17-м плане 1912 г. предусматривалось "наступление во что бы то ни стало" именно в Лотарингии, а не в Бельгии, так как в противном случае Англия не оказала бы Парижу поддержки{177}. Российский военный агент во Франции полковник А.А. Игнатьев в донесении от 3 января 1913 г. сообщил в Петербург план действий французских войск в случае войны с Германией, который, по заявлению Жоффра, носит "вполне наступательный характер". Стремясь непременно опередить немцев в сосредоточении на границе, генерал "предполагает вторгнуться в Лотарингию на фронте между Мецем и Саарбургом, причем он заранее отказывается от взятия Меца", который будет обложен расположенными на левом фланге французскими войсками. На правом фланге предусматривалась активная оборона Вогезов вплоть до швейцарской границы{178}. 17-й план, в котором содержались различные варианты наступления немецких войск, был введен в действие 15 апреля 1914 г.
  Проводившиеся с 1905-1906 гг. переговоры между французским и английским главными морскими штабами привели к заключению военно-морской конвенции, в соответствии с которой Франция концентрировала свой флот в Средиземном море, а Британия - у берегов метрополии и принимала на себя защиту Атлантического побережья Франции в случае войны с Германией. По настоянию французской стороны, результаты морских и военных переговоров были зафиксированы путем обмена письмами между Греем и Камбоном 22 и 23 ноября 1912 г., т.е. в период особой международной напряженности во время первой Балканской войны. В письмах говорилось, что решение о вооруженной поддержке может приниматься только правительствами обоих государств, которые должны определить, в какой мере подлежат реализации планы генеральных штабов. В мае 1914 г. копии этих писем были переданы российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу. Они должны были послужить основой для разработки англо-русской морской конвенции, секретные переговоры о которой проходили в Лондоне в июне-июле 1914 г.{179}.
  Россия претендовала на использование британских баз в Восточном Средиземноморье, куда собирались перебросить основную группу кораблей Балтийского флота, чтобы иметь возможность силой открыть Черноморские проливы с двух сторон. В Петербурге рассчитывали также обеспечить передислокацией своих судов преобладание в Средиземном море военно-морских сил стран Антанты над итальянским и австрийским флотами. Для заполнения возникающего при этом вакуума в Балтийском море российская сторона предлагала направить туда английские торговые суда, чтобы осуществить с их помощью высадку десанта русских сухопутных войск в Померании. Однако об англо-русских морских переговорах Берлин был информирован германским шпионом, сотрудником российского посольства в Лондоне балтийским немцем Зибертом. Заключить морскую конвенцию Британия и Россия так и не успели. Таким образом, вплоть до начала мировой войны между Россией и Англией не существовало общеполитических и военных соглашений. Вместе с тем, еще во время визита Сазонова в Лондон в сентябре 1912 г. ему заявили, что Британия не останется в стороне, если Франция окажется в состоянии войны с Германией. Грей заверил Сазонова, что Берлину не удастся добиться от Англии обязательства соблюдать нейтралитет{180}.
  Промышленный подъем 1909-1913 гг. и несколько урожайных лет привели к росту национального богатства России, что позволило выделять больше средств на усиление армии и флота. В 1912 г. в Петербурге были утверждены новые директивные указания для стратегического развертывания, принципиально отличавшиеся от плана 1910 г., преследовавшего только оборонительные цели. Развертывание вновь переносилось с линии Белосток-Брест на запад, где главное значение придавалось Передовому театру и крепостям на Висле. Часть границы России, далеко выступавшая на запад, имела очертания четырехугольника высотой в 400 км с основанием в 360 км, который именовался Передовым театром и давал возможность наступать вглубь Германии и Австро-Венгрии. Но к началу войны на территории Царства Польского так и не удалось восстановить разоруженные по распоряжению военного министра В.А. Сухомлинова привисленскую и наревскую оборонительные линии и построить новые крепости. На этом направлении сохранились лишь три укрепленных района: Новогеоргиевск, Брест-Литовск и Осове{181}.
  В новых директивных указаниях вместо туманных расчетов на будущее наступление "смотря по обстоятельствам" было определено два варианта военных действий: нанесение главного удара по Австро-Венгрии ("план А") или по Германии ("план Г"). Вместо фронтального наступления, являвшегося прямым результатом развертывания согласно плану 1910 г., намечался охват с двух сторон Восточной Пруссии или Галиции. Задача осложнялась недостаточным развитием стратегических железных дорог в России. Вследствие этого на 16-й день мобилизации, когда Германия, Австро-Венгрия и союзная Франция завершали сосредоточение своих войск, Россия могла развернуть только треть сухопутных сил{182}.
  Если бы Германия совместно с Австро-Венгрией направила главные силы против России, то предусматривалось развертывание армии по "плану Г", в соответствии с которым большая часть русских войск выступала против Германии. Если же свои основные силы Берлин бросал против Франции, то российское командование должно]было двинуть преобладающее количество войск против Австро-Венгрии, сосредоточив их южнее Полесья, разделяющего на северную и южную части российское приграничье. Здесь стратегической целью русской армии являлся захват Вены и Будапешта. Но до этого ей предстояло разгромить австро-венгерскую группировку в Галиции. Одновременно русская армия развертывала наступление и против Германии, чтобы вынудить германское командование перебросить на восточный фронт часть своих сил с запада. Таким образом, русские войска должны были вести военные действия одновременно с обеими Центральными державами{183}.
  Осуществлявшаяся между Парижем и Петербургом во время балканских событий переписка свидетельствовала о том, что Франция готова воевать и Россия не останется в одиночестве в отстаивании своих интересов на Балканах. Правящие круги во Франции были исполнены решимости ни в коем случае не уклоняться в сложившемся положении от войны, о чем сообщил в своем донесении в Петербург военный агент в Париже Игнатьев{184}.
  После введения Петербургом в действие новых директивных указаний, начальники французского и русского генштабов еще дважды проводили совещания в Париже. На совещании в августе 1912 г. было констатировано, что политическое понятие оборонительной войны не должно означать, что война ведется оборонительными методами. Подтверждалась безусловная необходимость активных наступательных действий как русской, так и французской армий{185}. Жоффр сообщил новые данные о решении германского командования нанести первый и главный удар по Франции, а уже затем по России. По его мнению, союзники должны были противопоставить замыслам Берлина одновременное наступление на Германию с запада и востока. Для этого Франция намерена сосредоточить на границе с Германией группировку войск, насчитывающую 1300000 человек (упоминалась и цифра 1,5 млн.). Генерал Я.Г. Жилинский, заявив, что хотя Россия не может позволить себе неудачи на австрийском фронте, тем не менее, она готова развернуть на германской границе не меньше 800000 человек и начать наступление после 15-го дня мобилизации. Однако, как отмечал Зайончковский, Россия могла располагать на границе с Германией к этому времени только 350 тыс. бойцов, а на 40-й день мобилизации не более чем 550 тыс.{186}.
  На совещании было принято решение дислоцировать основные силы русской армии таким образом, чтобы при сосредоточении немецких войск в Восточной Пруссии перейти в наступление на Алленштайн, или маневрировать на левом берегу Вислы, если противник проведет сосредоточение в районе Торн-Познань, чтобы наступать на Берлин. Со времени этого секретного совещания в Петербурге стало известно, что для ускорения концентрации русских войск французы потребовали строительства ряда железнодорожных линий или удвоения их колеи. Поступавшие в Берлин сведения говорили о том, что Россия и Франция еще не скоро будут готовы к войне, из чего там делалось заключение, что время работает против Германии{187}.
  По "плану А", принятому в России к исполнению в 1914 г., Северо-Западный фронт, предназначенный для ведения боевых действий с Германией, развертывался на линии Шавли, Ковно, по реке Неман и рекам Нарев и Западный Буг. Задачей русских армий этого фронта являлся разгром германской группировки в Восточной Прусии посредством обхода Мазурских озер с севера и запада и овладение плацдармом для дальнейшего наступления. Против Австро-Венгрии создавался Юго-Западный фронт на рубеже Ивангород, Люблин, Холм, Дубно, Проскуров. Задача фронта состояла в нанесении поражения австро-венгерской армии с тем, чтобы воспрепятствовать отходу значительных сил противника на юг за Днестр и на запад к Кракову{188}. Более половины, 52% вооруженных сил направлялись против Дунайской монархии, что было правильно, но недостаточно, 33% - против Германии, а 15% размещались на Балтийском побережье и у румынской границы. Войска Северо-Западного фронта были равномерно распределены между Неманской и Наревской группами, Юго-Западного фронта - между Ивангород-Брестской и Ровно-Проскуровской группами. В представленной дислокации явно просматривается стремление прикрыть войсками все направления, распределив их вдоль границы длиной в 2600 км. Это свидетельствовало о значительной распыленности вооруженных сил России{189}. Был разработан и стратегический план войны с Турцией.
  Еще в апреле 1911 г. морской министр И.К. Григорович представил Николаю II проект "Закона об императорском Российском флоте", рассчитанного на два десятилетия. Первым этапом его выполнения должна была стать программа усиления Балтийского флота. При утверждении этой программы Государственной Думой в марте 1912 г. министр ссылался на быстрое развитие германского флота и указывал на необходимость создать оперативно-способный Балтийский флот к 1916-1917 гг. Фактически строительство Балтийского флота происходило за счет Черноморского, постепенно утрачивавшего свое превосходство над турецким флотом. В мае 1911 г. Дума ассигновала средства на постройку нескольких кораблей, включая 3 линкора, на Черном море со сроком завершения работ в 1915-1917 гг. Однако после Балканских войн появились сведения о предстоящем к концу 1914-середине 1915 гг. пополнении военного флота Османской империи несколькими линейными кораблями{190}. В начале 1914 г. Сазонов писал Извольскому: "Страшно подумать, что турки к концу года будут сильнее нас на Черном море. Еще год тому назад я бы этому не поверил, а теперь это почти совершившийся факт"{191}.   Летом 1913 г. министерство иностранных дел и морское министерство выступили с инициативой разработки плана решения проблемы Черноморских проливов в интересах России в 1918-1919 гг. В основу плана была положена идея повышения боеспособности Черноморского флота и подготовки десанта для занятия Босфора при появлении там вооруженных сил какой-либо третьей державы. Этому должна была способствовать переброска части Балтийского флота в Средиземное море на французскую базу Бизерта, что стало возможным благодаря заключению в 1912 г. франко-русской морской конвенции. "Программа усиления Черноморского флота" была утверждена Государственной Думой и Госсоветом в июне 1914 г. Перед войной Россия вышла на третье место в мире по расходам на флот, разумеется, далеко отставая в морском соперничестве от Англии и Германии{192}.
  Принимавшая все большие масштабы во время и после Балканских войн гонка сухопутных и морских вооружений великих европейских держав и связанный с этим рост бюджетных ассигнований на развитие армии и флота свидетельствовали о реальной перспективе возникновения большой войны, угрожавшей выйти за пределы континента.
  Под впечатлением кризисной ситуации на Балканах 13 октября 1912 г. Вильгельм II провел в своем охотничьем замке Губертусшток совещание, посвященное военно-политическому положению страны, в котором участвовали рейхсканцлер Бетман-Гольвег, статс-секретарь ведомства иностранных дел Кидерлен-Вехтер, генералы фон Хееринген, фон Мольтке и фон Люнкер. Кайзер заявил присутствующим, что соотношение военных сил для Тройственного союза быстро ухудшается и, следуя примеру Австро-Венгрии, потребовал внесения законопроекта об армии{193}. В связи с ходом событий на Балканах монархия Габсбургов увеличила в 1912 г. численность своей армии мирного времени с 385000 до 470000 человек, а также приступила к модернизации артиллерии {194}. На совещании в Губертусштоке военный министр и шеф генштаба Германии высказались в том смысле, что военно-политические условия для страны коренным образом не изменились. Однако уже в ноябре, после военного поражения Турции и значительного усиления Сербии, начальник Генерального штаба обратился к военному министру с меморандумом, в котором потребовал усиления армии. 2 декабря 1912 г., в тот день, когда Бетман-Гольвег говорил в рейхстаге о вероятности того, что Германии вскоре придется "сражаться", военный министр в записке рейсканцлеру изложил свои планы о внесении законопроекта об армии и определил соответствующие затраты в 200-300 млн. марок{195}. Через несколько дней состоялся "военный совет", принявший важные решения о подготовке к войне.
  Как писал Е.В. Тарле, по утверждению экспертов Антанты, германская армия мирного времени состояла в 1913 г. из 724 тыс. человек. Теперь речь шла о ее увеличении минимально на 60 тыс., максимально на 140 тыс. человек. Имперское правительство запросило у рейхстага дополнительную чрезвычайную сумму расходов в 1 млрд. марок. Для получения этой суммы был необходим единовременный подоходный налог в 10-15% сверх обычного налога{196}.
  7 апреля 1913 г. при обсуждении в рейхстаге военного законопроекта Бетман-Гольвег произнес речь, в который необходимость увеличения германской армии обосновывал угрозой, исходящей от панславизма, говорил о расовых противоречиях и враждебных отношениях между германцами и славянами, о росте антигерманских настроений во Франции. "Наша верность Австро-Венгрии идет дальше дипломатической поддержки", - заявил он. Выступление рейхсканцлера вызвало большую тревогу в Европе{197}.
  Согласно официальной немецкой статистике, в соответствии с законом о численности сухопутных войск в мирное время от 14 июня 1912 г. в германской армии насчитывалось 544211 человек. По закону от 3 июля 1913 г. количественный состав немецких войск возрастал до 661478 человек. В случае мобилизации германская армия могла быстро превратиться в миллионную благодаря регулярным призывам резервистов на военные учения{198}. Незадолго до войны в ответ на увеличение численности личного состава российских войск Германия произвела последнее крупное увеличение своих сухопутных вооруженных сил до 1915 г. на 136 тыс. человек. При возникновении мировой войны численность германской армии мирного времени достигала 748 тыс. человек{199}.
  В Австро-Венгрии в 1912 г. ежегодный контингент новобранцев возрос со 103 тыс. до 150 тыс. человек, а в марте 1914 г. -до 205 тыс. человек. К концу 1913 г. сухопутные вооруженные силы Дунайской монархии составили 460 тыс. человек. Генерал А.И. Деникин в воспоминаниях отмечал, что в России австро-венгерская армия оценивалась "неизмеримо ниже германской, а разноплеменный состав ее со значительными контингентами славян представлял явную неустойчивость". Тем не менее, для разгрома этой армии было предусмотрено развертывание 16 армейских корпусов против вероятных 13 австро-венгерских {200}.
  В России проект развития армии, разработанный Генеральным штабом, был 6 марта 1913 г. одобрен Особым совещанием под председательством Николая II. Вскоре была подготовлена и "Малая программа усиления армии", рассчитанная на пять лет, которая стала законом 10 июля 1913 г. В октябре того же года Генеральный штаб завершил составление "Большой программы усиления армии", подлежавшей исполнению к 1 ноября 1917 г. Центральным пунктом программы являлось увеличение российской армии в мирное время путем расширения контингента призывников на 39%, т.е. ее численность по сравнению с 1913 г. возрастала на 480 тыс. человек. Сухомлинов огласил программу в Думе 24 июня 1913 г., а силу закона она приобрела за три недели до начала мировой войны. Особое внимание в программе уделялось артиллерии, прежде всего тяжелой, где отставание русской армии было весьма значительным. На реализацию программы требовалось ассигновать почти полмиллиарда рублей{201}.
  В конечном счете численность русской армии должна была возрасти до 1800 тыс. человек. Программу российских вооружений дополнили французские займы, предоставленные для строительства стратегических железных дорог в российском приграничье на западе страны для ускорения развертывания русских войск против армий Центральных держав, а также российско-французская морская конвенция для подготовки согласованных операций военно-морских сил. Обосновывая "Большую программу", генштаб исходил из того, что победа в войне зависит от результатов первых столкновений, успех которых позволит вести быстрое наступление. Его материальным обеспечением должны были служить созданные заранее запасы вооружения, боеприпасов и снаряжения, которые впоследствии оказались недостаточными. Из стран Антанты по увеличению военных расходов Россия стояла на первом месте. С 1908 по 1913 гг. они возросли почти в 1,5 раза. В Берлине располагали информацией о внушительных масштабах предстоявшего укрепления российской армии и поспешили с войной, чтобы, в частности, упредить осуществление русской военной программы{202}.
  Увеличение германской армии летом 1912 г., как и рост международной напряженности после возникновения Балканской войны, вызвали во Франции подъем патриотических и националистических настроений. Когда в Париже стали известны подробности подготовленного в Германии военного законопроекта, французское правительство поддержало предложение генштаба о введении З-годичного срока службы для всех родов войск вместо существовавшего до тех пор 2-годичного срока. Французы не могли увеличить призыв в армию ввиду отсутствия прироста населения{203}.
  6 марта 1913 г. законопроект был представлен в палату депутатов. Однако потребовались четыре месяца продолжительных и острых дебатов, прежде чем дело дошло до его принятия. Важным аргументом сторонников законопроекта служили ссылки на проходившее одновременно в рейхстате обсуждение законопроекта об увеличении немецкой армии. Германское правительство, со своей стороны, пыталось представить собственный военный законопроект как ответ на введение 3-летнего срока службы во Франции{204}. В Германии принимаемые Парижем меры по укреплению армии рассматривали как провокацию, так как 3-летний срок службы частично компенсировал увеличение немецких сухопутных вооруженных сил. В 1914 г. французская армия насчитывала 750 тыс. человек, столько же, сколько и германская, при этом население Франции было наполовину меньше, чем в Германии. В Берлине считали необходимым начать превентивную войну как можно быстрее, так как уже в 1916 г., самое позднее - в 1917 г. русская и французская армии вместе были бы настолько сильны, чтобы Германия не имела бы шансов выиграть войну на два фронта{205}.
  Результаты гонки вооружений европейских великих держав наиболее наглядно проявились в состоянии артиллерии, считавшейся решающей ударной силой армии. Так, по огневой мощи германская дивизия в полтора раза превосходила российскую. Однако по уровню боевой подготовки русские артиллеристы считались лучшими в Европе. Все участники надвигавшейся войны рассчитывали на ее скоротечность и создали ограниченные запасы артиллерийских снарядов {206}.
  Британия со времени пребывания Холдена на посту военного министра в 1905-1912 гг. продолжала укреплять сухопутные вооруженные силы и наращивать мощь своего флота, сосредоточив большую часть линейных кораблей в прибрежных водах метрополии. Уже зимой 1912-1913 гг. английские верфи были перегружены. Ассигнования на строительство британского военного флота испытывали крайнее перенапряжение. Это, казалось бы, открывало известные перспективы для англо-германского морского соглашения. Годом раньше первый лорд адмиралтейства У. Черчилль предложил установить соотношение британских и германских линейных кораблей 16:10. Однако Тирпиц ловко уклонился от прямого ответа Лондону. В марте 1913 г. Черчилль выступил с предложением приостановить на год строительство флота, тщетно повторив его в октябре того же года. В Берлине истинным противником какого-либо сдерживания реализации программы военно-морского строительства являлось военно-морское ведомство, отстаивавшее интересы германской военной промышленности{207}.
  Поскольку каждый новый международный кризис способствовал дальнейшему ) увеличению потенциала напряженности, после проявленной Берлином в июле 1914 г. готовности к ведению континентальной войны больше уже не существовало .возможностей для компромиссов, когда различные по своей сущности конфликтные ситуации слились воедино. Так предвоенные кризисы, начиная с первого Марокканского, оказались этапами в подготовке механизмов на случай реальной угрозы (как это произошло в июле 1914 г.), соответственно на Западе и Востоке/Юго-Востоке, вдоль будущих главных фронтов первой мировой войны{208}.
  Значение определенного политического, экономического, как и военно-стратегического "интереса" было решающим для развития союзнических отношений и связанного с ними военно-стратегического планирования. Так, не "верность Нибелунгов" играла роль в отношении Германии к Австро-Венгрии, а функция этого союзника в германских геополитических расчетах. И, разумеется, дело было не в "братстве по оружию" демократической Франции с царской Россией, а в отвлекающем воздействии русской армии в момент нанесения Германией главного удара в западном направлении. В ходе взаимодействия между правящими кругами и военными верхами гражданские власти все больше подпадали под влияние военного руководства, игравшего инициативную роль в принятии судьбоносных для государства решений{209}.
  Обманчивое спокойствие начала лета 1914 г. завершилось покушением в Сараево. Убийство наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда выдвинуло на авансцену сложнейший комплекс международных проблем, который привел к перерастанию локального европейского конфликта в первую мировую войну.

Примечания:

{1} 1. Monger G. The End of Isolation. British Foreign Policy 1900-1907. London, 1963.
{2} Geiss I. Der lange Wegin die Katastrophe. Die Vorgeschichte des Ersten Weltkriegs. 1815-1914. Munchen - Zurich, 1991, S.221-222.
{3} Geiss I. Op.cit., S.223; Minrath P. Das englisch-japanische Bundnis von 1902. Stuttgart, 1933.
{4} Гейдорн Г. Монополии - Пресса - Война. Исследование внешней политики Германии с 1902 но 1914 год. Роль прессы в подготовке первой мировой войны. М., 1964, с.192-197; Drang nach Afrika. Die deulsche koloniale Expansionspolilik und Herrschaft in Afrika von den Anfangen bis zum Verlust der Kolonien. Berlin, 1991, S.113-120.
{5} Williamson-jr. S.R. The Politics of Grand Strategy. Britain and France Preparc for War. 1904-1914. Cambridge (Mass.), 1969.
{6} Тарле E.B. Европа в эпоху империализма. 1871-1919 гг. М. -Л., 1927, с.117, 122-123, 125.
{7} Гейдорн Г. Указ.соч., с.198-200.
{8} Ganiage J. V expansion coloniale de la France sous la Troisieme Republique 1871-1914. Paris, 1968.
{9} Andrew Ch. Theophile Delcasse and the Making of the Entente Cordiale. A Reappraisal of French Foreign Policy 1898-1905. London - Melbourne -Toronto, 1968.
{10} Тэйлор А.Дж.П. Борьба за госиодство в Европе. 1848-1918. М., 1958, с.393-395; Bates D. The Fashoda Incident of 1898. Encounter on the Nile. Oxford, 1984; Guillen P. L'expansion 1881-1898. Paris, 1984.
{11} Ротштейн Ф.А. Международные отношения в конце XIX века. М.-Л., 1960, с.519-521, 532-533.
{12} Тэйлор А.Дж.П. Указ. соч., с.416; Miege J.-L. L'imperialisme colonial italien de 1870 a nos jours. Paris, 1968.
{13} Фей С. Происхождение мировой войны, т.1. М., 1934, с.114-115; Newton, Lord. Lord Lansdowne, a Biography. London, 1929.
{14} Тарле E.B. Указ. соч., с.127-128.
{15} Гейдорн Г. Указ. соч., с.205-207; Тарле Е.В. Указ. соч., с.129-130.
{16} Хальгартен Г. Империализм до 1914 года. Социологическое исследование германской внешней политики до первой мировой войны. М., 1961, с.281-282.
{17} Bulow B. Denkwiirdigkeiten, Bd.1. Berlin, 1930, S.581.
{18} Cм.: Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894-1914. М., 1923, с.53,55, 59,65.
{19} Гейдорн Г. Указ. соч., с.168.
{20} Geiss I. Ор.cit., S.227.
{21} Романов Б.А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны. 1895-1907. М.-Л., 1947.
{21} Renouvin P. La crise europeenne et la Grande Guerre (1904-1918). Paris, 1934, p.78.
{22} Geiss I. Ор.cit., S.229.
{23} Vogel B. Deutsche Russlandpolitik. Das Scheitern der deutschen Weltpolitik unter Bulow 1900-1906. Dusseldorf, 1973, S.174,178.
{24} Ibid., S.183.
{25} Переписка Вильгельма II с Николаем II, с.70; Тарле Е.В. Указ.соч., с.135; Гейдорн Г. Указ.соч., с.175-176; История дипломатии, т.II. М., 1945, с.167-168; Vogel В. Ор. cit., S.206.
{26} Фей С. Указ. соч., т.1, с.126-129; Vogel В. Ор.cit., S.223.
{27} Сборник договоров России с другими государствами. 1856-1917. М., 1952, с.335.
{28} Vogel В. Ор. cit., S.224.
{29} Schlarp K.-H. Ursachen und Entstehung des Ersten Weltkriegs im Lichte der sowjetichen Geschichtsschreibung. Hamburg, 1971, S.70.
{30} Vogel B. Ор. cit., S.233-234.
{31} Geiss I. Ор. cit., S.242; Williamson F.T. Germany and Morocco before 1905. Baltimore, 1937.
{32} Drang nach Afrika, S.211.
{33} Пангерманский союз был основан в 1891 г.
{34} Weltherrschaft in Visier. Dokumente zu den Europa- und Weltherrschaftsplanen des deutschen Imperialismus von der Jahrhundertwende bis Mai 1945. Berlin, 1975, S.60.
{35} Гейдорн Г. Указ. соч., с.252; Хальгартен Г. Указ. соч., с.317; Raulff H. Zwischen Machtpolitik und Imperialismus 1904-1906. Dusseldorf, 1976; Vogel В. Ор. cit., S.235.
{36} Gamiage J. Ор.cit.; Хальгартен Г. Указ.соч., с.312-313, 320; Anderson E. The First Moroccan Crisis 1904-1906. Chicago, 1930.
{37} Гейдорн Г. Указ соч., с.223.
{38} Хальгартен Г. Указ. соч., с.314-315.
{39} Bulow В. Denkwurdigkeiten, Bd.II. Berlin, 1931, S.110; Rosen F. Aus einern diplomalischcn Wanderleben. Berlin, 1931, S.132.
{40} Guillen P. L. Allemagne et le Maroc de 1870 a 1905. Paris, 1967; Drang nach Afrika, S.213-214.
{41} Подписанный участниками конференции трактат см.: Сборник договоров России с другими государствами, с. 345-385; Tardieu A. La conference d'AIgeciras. Paris, 1907; Rudiger G. Die Bedeutung der Algeciras-Konferenz unter Berucksichligung der europaischen Marokkopolitik bis zur endgiiltigen Losung der Marokkofrage. Munchen - Leipzig, 1920.
{42} Geiss I. Ор. cit., S.244.
{43} Гейдорн Г. Указ. соч., с.268; Anderson E. Ор.cit., p.397-398.
{44} Cм.: Handbuch der Vertrage 1871-1964. Berlin, 1968.
{45} Сборник договоров России с другими государствами 1856-1917, с.386-394; Остальцева А.Ф. Англорусское соглашение 1907 года. Саратов, 1977; Churchill R.P. The Anglo-Russian Convention of 1907. Cedar Rapids, 1939; Monger G. Op.cit. Cм. также: Истягин Л.Г. Германское проникновение в Иран и русско-германские противоречия накануне первой мировой войны. М., 1979.
{46} Фурсенко А.А. Нефтяные тресты и мировая политика, 1880-е годы-1918 г. М. -Л., 1965, с.396.
{47} Фей С. Указ.соч., т.1, с.259.
{48} Schollgen G. Imperialismus und Gleichgewicht. Deutschland, England und die orienlalischc Frage 1871-1914. Munchen, 1984, S.248; Markov W.M, Serbien zwischen Oslerreich und Russland. 1897-1908. Stuttgart, 1934.
{49} Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908-1909 гг. // Пролог первой мировой войны. Л., 1964, с.63-66; Хальгартен Г. Указ. соч., с.411-413; Gross Н. Mitteleuropaische Handelspolitik 1890-1938 und der Donauraum // Der Donauraum, Wien, 1962, №2-3, S.103.
{50} Die Grosse Politik der Europaischen Kabinette, 1871-1914. Sammlung der Diplomatischen Akten des Auswartigen Arntes (Далее - GP), Bd.I-XL. Berlin, 1922-1927, Bd.XXV/II, S.297 (Anm).
{51} Carlegren W.M. lswolsky und Aehrenlhal vor der bosnischen Annexionskrise. Russische und osterreichisch-ungarische Balkanpolitik 1906-1908. Uppsala, 1955, S.218.
{52} Pribram A.F. Die politischen Geheimvertrage Osterreich-Ungarns, 1879-1914. Wien, 1920, S.269. Возможным вариантом Дунайско-Адриатической магистрали считалось направление Прахово-Ниш-Митровица-Скутари. - Markov W.M. Op. cit., S.13.
{53} История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века (От русско-французского союза до Октябрьской революции). М., 1999, с.224-225.
{54} Виноградов К.Б. Указ. соч., с.46-47.
{55} Лиддел-Гарт Б. Правда о войне 1914-1918 гг. М., 1935, с.17.
{56} История внешней политики России, с.234. См. также: Фей С. Указ. соч., т.1, с.260-265.
{57} История дипломатии, т.II. М., 1963, с.653.
{58} История внешней политики России, с.230, 231.
{59} Там же, с.245.
{60} Хальгартен Г. Указ. соч., с.418-420, 422; Schoen W. Erlebtes. Beitrage zur politischen Geschichte der neuesten Zeit. Stuttgart - Berlin, 1921, S.74.
{61} GP, Bd.XXVI/I, Dok.№8939. Bulow an Wilhelm II, 5 Okt. 1908.
{62} GP, Bd.XXVI/I, Dok.№9148. Pourtales an Bulow, 9. Dez. 1908.
{63} Fischer F. Krieg der Illusionen. Die deutsche Politik von 1911 bis 1914. Dusseldorf, 1978, S.106.
{64} Schellgen G. Op.cit., S.266; Fischer F. Op.cit., S.105.
{65} Geiss I. Ор.cit., S.250-251; История внешней политики России, с.251.
{66} Fischer F. Ор.cit., S.105.
{67} Фей С. Указ.соч., с.275-276.
{68} Хальгартен Г. Указ.соч., т.1, с.426-429.
{69} Schulte B.F. Europaische Krise und Erster Weltkrieg. Beitrage zur Militarpolitik des Kaiserreichs, 1871-1914. Frankfurt a. M. - Bern, 1983. S.23-24.
{70} Ibid., S.24.
{71} Ibid., S.23,26,27.
{72} Schulte B.F. Ор.cit., S.27.
{73} Ibid., S.28.
{74} История внешней политики России, с.239,243; Тарле Е.В. Указ.соч., с.159.
{75} Ерусалимский А.С. Германский империализм: история и современность (Исследования, публицистика). М., 1964, с.138, 139.
{76} Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. Очерки военной подготовки и первоначальных планов. М., 1926, с.176-177.
{77} Там же, с.177.
{78} Там же, с.183, 188, 196.
{79} Там же, с.198.
{80} Там же, с.211-212.
{81} Там же, с.212, 224-225.
{82} Нейман Л.А. Франко-русские отношения во время Марокканского кризиса (1911 г.) // Французский ежегодник. 1969. М., 1971; Могилевич А.А. Франко-германские и англо-германские противоречия накануне первой мировой империалистической войны 1914-1918 гг. Агадирский кризис // Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. На путях к мировой войне 1914-1918 гг. М., 1940, с.29-90; Drang nach Afrika, S.217-221; Gutsche W. Monopole, Staat und Expansion vor 1914. Berlin, 1986, S.239-264; Fischer F. Op.cit., S.117-144; Allain J.-C. Agadir 1911. Une crise imperialiste en Europe pour la conquete du Maroc. Paris, 1976.
{83} Яхимович З.П. Итало-турецкая война. М., 1967; Bosworth R. Italy, the Least of the Great Powers. Italian Foreign Policy before the First World War. Cambridge, 1979.
{84} Cм.: Fischer F. Op.cit., S.446.
{85} Ibid., S.438-439, 443-445.
{86} Ерусалимский A.C. Указ. соч., с.146; Тарле Е.В. Указ.соч., с.186; Покровский М.Н. Империалистская война. М., 1934, с.49.
{87} Данченко С.М. Развитие сербской государственности и Россия. 1878-1903 гг. М., 1996, с.379-407; Покровский М.Н. Указ. соч., с.49; Хальгартен Г. Указ. соч., с.409.
{88} Туполев Б.М. Эспансия германского империализма в Юго-Восточной Европе в конце XIX - начале XX в. М., 1970, с. 257, 283; Тарле Е.В. Указ. соч., с. 188; Галкин И.С. Дипломатия европейских держав в связи с освободительным движением народов Европейской Турции в 1905-1912 гг. М., 1960.
{89} Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991, с.17.
{90} Fischer F. Ор.cit., S.214-215; Тэйлор А. Указ.соч., с.488.
{91} История внешней политики России, с.321-322; Guechoff Y.E. L'Alliance Balkanique. Paris, 1915.
{92} Сазонов С.Д. Воспоминания. М., 1991, с.60-64.
{93} История внешней политики России, с.326.
{94} Фей С. Указ.соч., т.1, с.304-305; Хальгартен Г. Указ. соч., с.553; Gibbons Н.А. The New Map of Europe 1911-1914. A Study of Contemporary European National Movements and Wars. London, 1914, p.136.
{95} Аветян A.C. Русско-германские дипломатические отношения накануне первой мировой войны. 1910-1914. М., 1985, с.169-171.
{96} Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. На путях к мировой войне 1914-1918 гг. М., 1940, с.131-133; История внешней политики России, с.330.
{97} Fischer F. Ор.cit, S.227; Der Kaiser... Aufzeichnungen dcs Chefs des Marinekabinetts Admiral Georg Alexander von Muller Uber Era Wilhelms II. Gottingen, 1965, S.122.
{98} Fischer F. Ор.cit, S.228.
{99} Аветян A.C. Указ.соч., с.173-174; см. также: Тэйлор А. Указ.соч., с.495.
{100} История внешней политики России, с.331-332.
{101} Helmreich Е. The Diplomacy of the Balkan Wars. 1912-1913. Cambridge (Mass.), 1938.
{102} Тэйлор А. Указ. соч., с.497-498.
{103} Conrad von Hotzendorf E. Aus meiner Dienstzeit, Bde. 1-5. Wien, 1921-1925, Bd.3, S.144-147.
{104} Ерусалимский A.C. Указ. соч., с.148-149; Константинополь и Проливы. По секретным документам б. министерства иностранных дел, т. 1. М., 1925, с.358; Сенкевич И.Г. Освободительное движение албанского народа в 1905-1912 гг. М., 1959.
{105} История внешней политики России, с.335-336; Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.147.
{106} Geiss I. Ор.cit., S.265; Аветян A.C. Указ.соч., с.179; Хальгартен Г. Указ. соч., с.576, 578.
{107} Тарле Е.В. Указ.соч., с.190.
{108} Хальгартен Г. Указ.соч., с.592-593; История внешней политики России, с.337-338.
{109} Hantsch Н. Leopold Graf Berchtold, Bd. 1. Graz - Wien - Koln, 1963, S.420; Писарев Ю.А. Шесть десятилетий на троне: черногорский монарх Николай Петрович-Негош // Новая и новейшая история, 1991, №1, с.113-132.
{110} Тарле Е.В. Указ.соч., с.190; Fischer F. Op.cit., S.297.
{111} Туполев Б.М. Экспансия германского империализма в Юго-Восточной Европе, с.130-131; Фей С. Указ.соч., т.1, с.330; Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. Указ. соч., с.179-181. О личности Кароля Гогенцоллерна см.: Архив внешней политики Российской империи, ф.Политархив, 1901-1903 гг., д.3195, л.393. Депеша Гирса. Бухарест, 14 апреля 1903 г.
{112} Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.183; Жебокрицкий В.А. Болгария во время Балканских войн 1912-1913 гг. Киев, 1961; Helmreich Е. Op.cit., p.362.
{113} Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.183-185, 187; Покровский М.Н. Империалистская война, с.71; Conrad von Hotzendorf E. Op.cit., Bd.3, S.322, 332, 353.
{114} История внешней политики России, с.343-344.
{115} Фей С. Указ.соч, т.1, с.316-321; Fischer F. Op.cit., S.308.
{116} Ерусалимский A.C. Указ.соч., с.150; Тэйлор А. Указ.соч., с.501; Аветян А.С. Указ.соч., с.214-215; Хальгартен Г. Указ.соч., с.610; Тарле Е.В. Указ.соч., с.193.
{117} См.: Жебокрицкий В.А. Указ. соч., с.249.
{118} О заинтересованности Германии в сохранении целостности Азиатской Турции см.: Weltherrschaft im Visier. Dokumente zu den Europa- und Weltherrschaftsplanen des deutschen Imperialismus von der Jahrhunderlwende bis Mai 1945. Berlin, 1975, S.75.
{119} История внешней политики России, с.345-346; Geiss I. Op.cit., S.265-266; Gibbons Н.А. Op.cit., p.133, 135-140.
{120} История внешней политики России. Конец XIX - начало XX века, с.346.
{121} Osterreich-Ungarns Aussenpolitik von der bosnischen Krise 1908 bis zum Kriegsausbruch 1914, Bd.V. Wien - Leipzig, 1930, S.646, Dok.№5692.
{122} Цит. no: Айрапетян М.Э. Вторая балканская война и ее последствия // Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.214.
{123} Fischer F. Op.cit., S.486.
{124} Хальгартен Г. Империализм до 1914 года. Социологическое исследование германской внешней политики до первой мировой войны. М., 1961, с.624.
{125} См.: Силин А.С. Экспансия германского империализма на Ближнем Востоке накануне первой мировой войны (1908-1914). М., 1976.
{126} Бюлов Б. Воспоминания. М.-Л., 1935, с.421-422.
{127} См.: Аветян А.С. Русско-германские дипломатические отношения накануне первой мировой войны. 1910-1914. М., 1985, с.226.
{128} Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.217-218; Сазонов С.Д. Указ.соч., с.139.
{129} Докладная записка министра иностранных дел Сазонова от 23 ноября 1913 г. // Красный архив, 1924, т.6, с.7.
{130} Материалы по истории франко-русских отношений 1910-1914 гг. М., 1922, с.624-626.
{131} Там же, с.642-645.
{132} Айрапетян М.Э. Указ. соч., с.224.
{133} Там же, с.226.
{134} Хальгартен Г. Указ.соч., с.625.
{135} История внешней политики России, с.348-349; Аветян А.С. Указ.соч., с.230-231; Фей С. Указ.соч., т.1, с.366-368; см.: Quellen zur Entstehung des Erslen Weltkrieges. Internationale Dokumente 1901-1914. Darmstadt, 1978, Dok №75.
{136} Geiss I. Der lange Weg in die Katastrophe. Die Vorgeschihte des Erslen Weltkriegs. 1815-1914. Munchen - Zurich, 1991, S.271; Fischer F. Op.cit., S.501; Айрапетян М.Э. Указ.соч., с.232; История внешней политики России, с.349.
{137} Хальгартен Г. Указ. соч., с.626-628; Кублашвили И.И. Русско-германские противоречия на Балканах и Ближнем Востоке (1908-1914). Л., 1964; Liman von Sanders O. Funf Jahre in Turkei. Berlin, 1920.
{138} Fischer F. Op.cit., S.488.
{139} Ibidem.
{140} Хальгартен Г. Указ. соч., с.628.
{141} Тэйлор А.Дж.П. Указ. соч., с.512.
{142} Cм.: The War Plans of the Great Powers, 1888-1914. London-Boston-Sidney, 1979.
{143} Deutschland und Russland im Zeitalterdes Kapitalismus 1861-1914. Wiesbaden, 1977, S.216.
{144} Cм.: Schulte B.F. Op. cit., S.324.
{145} Cм.: Vogel B. Op. cit., S.235.
{146} История Европы. Т. V. От французской революции конца XVIII века до первой мировой войны. М., 2000, с.529.
{147} Stein Н. von. Erlebnisse und Betrachtungen aus der Zeit des Weltkrieges. Leipzig, 1919, S.33.
{148} Wallach J.L. Das Dogma der Vernichtungsschlacht. Die Lehren von Clausewitz und Schlieffen und ihre Wirkung in zwei Weltkriegen. Frankfurt a.M., 1967.
{149} Ritter G. Der Schlieffenplan. Kritik eines Mythos. Munchen, 1956; Fischer F. Op.cit., S.568-569; Geiss I. Op.cit., S.245; Der Weltkrieg 1914 bis 1918, Bd.2. Berlin, 1925, S.24; Туполев Б.М. План Шлиффена и Россия-Германия и Россия // События, образы, люди, вып.3. Воронеж, 2000, с.38-42.
{150} Fischer F. Op.cit., S.568; GOrlitz W. Der deulsche Generalstab. Geschichte und Gestalt 1657-1945. Frankfurt a.M., 1950; Bucholz A. Moltke, Schlieffen and Prussian War Planning. Oxford, 1991.
{151} Geiss I. Op. cit., S.241.
{152} Class Н. Wider den Strom. Leipzig, 1933, S.202; Riezler К. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente. Gottingen, 1972, S.178; Kiderlen-Wachter, der Staatsmann und Mensch. Briefwechsel und Nachlass], Bde. 1-11. Berlin-Leipzig, 1925.
{153} Geiss I. Op.cit., S.241.
{154} Schulte B.F. Op.cit., S.22-23.
{155} Ibid., S.23, 29; Ruslung im Zeichen der wilhelminischen Weltpolitik. Grundlegende Dokumente 1890-1914. Dusseldorf, 1988.
{156} Schulte B.F. Ор. cit., S.32, 36.
{157} Schulte B.F. Ор. cit., S.34-36; Туполев Б.М. "Срединная Европа" в экспансионистских планах германского империализма накануне и во время первой мировой войны // Первая мировая война: Пролог XX века. М., 1998.
{158} Хальгартен Г. Указ. соч., с.590.
{159} Kruck A. Geschichte des Alldeutschen Verbandes 1890-1939. Wiesbaden, 1954; Хальгартен Г. Указ. соч., с.555-556.
{160} Fischer F. Ор. cit., S.567; Wilson К. Empire and the Continent. Studies in British Foreign Policy from the 1880 lo the First World War. London-New York, 1987.
{161} Osterreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918, Bd.1. Wien, 1930, S.3.
{162} Ritter G. Der Schlieffenplan, S.186.
{163} The War Plans of the Great Powers, 1880-1914.
{164} Приложение №9. Выдержки из записки Главного управления Генерального штаба о вероятных планах Тройственного союза против России по данным 1 марта 1914 года. - Зайончковский А.М. Указ. соч., с.412.
{165} Там же, с.410.
{166} Лиддел-Гарт Б. Указ.соч., с.47-48.
{167} Osterreich-Ungarns letzter Krieg 1914-1918, S.14.
{168} История первой мировой войны 1914-1918, т.1. М., 1975, с.193-194.
{169} См.: Зайончковский А.М. Указ. соч., с.413.
{170} Там же, с.414.
{171} Fischer F. Ор. cit., S.570.
{172} Факт, наступление которого вызывает необходимость выполнения обязательств.
{173} Fischer F. Ор.cit., S.576-577.
{174} Ibid., S.581-582.
{175} Лиддел-Гарт Б., Указ.соч., с.42, 44, 45.
{176} Фей С. Указ. соч., т.1, с.210; Fischer F. Ор.cit., S.614; Les armees francaises dans la Grande guerre, t.I, v.I, Paris, 1936.
{177} Cм.: Лиддел-Гарт Б. Указ. соч., с.45; Schulte B.F. Ор.cit., S.324-325.
{178} Цит. по: Зайончковский А.М. Указ. соч., с.180.
{179} Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908-1914 гг.). М., 1962, с. 134; Деренковский Г.М. Франко-русская морская конвенция 1912 г. и англо-русские морские переговоры накануне первой мировой войны. - Исторические записки, М., 1949, т. 29; История внешней политики России, с. 417; Fischer F. Ор. cit., S. 615-616,630.
{180} Fischer F. Ор. cit., S.631-632; История внешней политики России, с.417; Покровский М.Н. Указ.соч., с.156-157.
{181} Зайончковский А.М. Указ. соч., с.243; Яковлев Н.Н. Последняя война старой России. М., 1994, с.30.
{182} Яковлев Н.Н. Указ. соч., с.29; Зайончковский А.М. Указ. соч., с. 243-244, 257.
{183} История первой мировой войны 1914-1918, т.1, с.196.
{184} Зайончковский А.М. Указ. соч., с.178-179.
{185} Покровский М.Н. Указ. соч., с.163.
{186} Зайончковский А.М. Указ. соч., с.279; Покровский М.Н. Указ. соч., с.151.
{187} Тарле Е.В. Указ. соч., с.251; Зайончковский A.M. Указ. соч., с.280; Покровский М.Н. Указ. соч., с.151; Fischer F. Op. cit., S.621.
{188} История первой мировой войны 1914-1918, T.I, С.196; Зайончковский A.M. Указ. соч., с.257-259.
{189} Зайончковский A.M. Указ.соч., с.321; Яковлев Н.Н. Указ. соч., с.29-30.
{190} История внешней политики России, с.40-94.
{191} Цит. по: Силин А.С. Указ. соч., с.131.
{192} История внешней политики России, с.410-411; Силин А.С. Указ.соч., с.132-133; Шацилло К.Ф. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны (1906-1914 гг.). М., 1968, с.148-162; Петров М.А. Подготовка России к мировой войне на море. М.-Л., 1926.
{193} Fischer F. Op.cit., S.251.
{194} Geiss I. Op.cit., S.266-267.
{195} Fischer F. Op.cit., S.252.
{196} Тарле Е.В. Указ.соч., с.228.
{197} Там же, с.228-229; Аветян А.С. Указ.соч., с.193; GP, Bd.XXXIV, №13125, S.656.
{198} Gortemaker M. Deutschland im 19. Jahrhundert. Entwicklungslinien. Bonn, 1989, S.361.
{199} Geiss I. Op. cit., S.267.
{200} История внешней политики России, с.411; Деникин А.И. Путь русского офицера // Октябрь, 1991, №3, с.112.
{201} История внешней политики России, с.413; Яковлев Н.Н. Указ. соч., с.18; Шацилло К.Ф. Россия перед первой мировой войной. М., 1974, с.93-100; Fischer F. Op.cit., S.620-621.
{202} Яковлев Н.Н. Указ.соч., с.18; Ростунов И.И. Русский фронт первой мировой войны. М., 1976, с.60; Fischer F. Op.cit., S.620; Geiss I. Op.cit., S.267.
{203} Тэйлор А. Указ.соч., с.503-504.
{204} Тарле Е.В. Указ.соч., с.236; Fischer F. Op. cit., S.624, 625.
{205} Geiss I. Op. cit., S.267; Fischer F. Op. cit., S.624-625, 627.
{206} Яковлев Н.Н. Указ.соч., с.20-21.
{207} Хальгартен Г. Указ.соч., с.614-616; см.: Тэйлор А. Указ. соч., с.504-505.
{208} Geiss I. Op. cit., S.241-242.
{209} Schulte B.F. Ор. cit., S.327; Fischer F. Op. cit., S.568.


Разработка и дизайн: Бахурин Юрий © 2009
Все права защищены. Копирование материалов сайта без разрешения администрации запрещено.
Объявления аккумуляторы украина продам-куплю-цена . Отремонтировать оргтехнику и где купить картридж? Покопийное обслуживание.